Всего через неделю после интервью на телевидении имя Оппенгеймера всплыло еще раз в национальной прессе в связи со спорами об академических свободах. В 1953 году Вашингтонский университет предложил Оппенгеймеру краткосрочный контракт. Из-за слушания Оппенгеймер попросил перенести сроки. В конце 1954 года факультет физики прислал повторное приглашение, но его отменил ректор университета Генри Шмитц. Когда «Сиэтл таймс» пронюхала об отказе, новость разожгла общенациональные дебаты о пределах академической свободы. Некоторые ученые объявили Вашингтонскому университету бойкот. «Сиэтл пост-интеллидженсер» опубликовала редакционную статью в поддержку ректора Шмитца: «Идея, что на карту поставлены “академические свободы”, не более чем незрелый, эмоциональный вздор». Те, кто поддерживал присутствие Оппенгеймера на кампусе, по мнению газеты, являлись «апологетами тоталитаризма».

Оппенгеймер старался не ввязываться в драку. Публичное превращение вашингтонского инсайдера в интеллигента-изгоя окончательно совершилось. При этом в частном порядке Оппенгеймер вовсе не считал себя диссидентом и не собирался брать на себя роль интеллигента-общественника и активиста. Дни, когда он собирал средства на правое дело или подписывал петиции, давно миновали. Теперь некоторые друзья считали, что он ведет себя по отношению к властям чересчур пассивно и уважительно. Дэвид Лилиенталь, друг и поклонник Оппенгеймера, был неприятно удивлен разговором с ним, состоявшимся в марте 1955 года, то есть меньше года после окончания слушания. Они встретились на заседании правления либерального фонда «Двадцатый век», в состав попечителей которого входили Лилиенталь, Оппенгеймер, Адольф Берли, бывшие помощники Франклина Рузвельта Джим Роу и Бен Коэн, а также Фрэнсис Биддл, генеральный прокурор США в период правления Рузвельта. Покончив с обсуждением дел фонда, Берли перевел разговор на кризис в отношениях между коммунистическим Китаем и чанкайшистским Тайванем из-за Формозского пролива. Берли считал войну неизбежной и предсказывал, что она начнется с «маленьких атомных бомб и неизвестно, чем закончится». Он добавил, что слышал, как некоторые генералы предлагали «уничтожить Китай ядерным оружием сейчас, пока он не набрал силу». Среди собравшихся возникла оживленная дискуссия о вариантах действий, закончившаяся намерением подписать общественное заявление, предостерегающее страну от необдуманного военного вмешательства.

Но тут, к удивлению Лилиенталя, Оппенгеймер взял слово и «заявил о нежелании подписывать документ, несмотря на то что он был с ним согласен, из-за возможных хлопот, который он мог доставить». Выступление Роберта резко остудило пыл предлагавших подписать протест против сползания администрации Эйзенхауэра к войне. В конце концов, как заявил Роберт, война из-за Формозы (Тайваня) была ничем не хуже мира на любых условиях, и даже ограниченное применение тактических атомных зарядов вряд ли неизбежно обернулось бы ковровыми бомбардировками городов. Он выдвинул тезис, что любое заявление — с которым он соглашался, но которое отказывался подписать — не должно создавать вид, будто «в Вашингтоне не занимаются вдумчиво, осторожно и умно соответствующими вопросами». Роберт всегда умел убеждать слушателей, и к окончанию заседания все согласились с тем, что с общественным заявлением, пожалуй, не следовало торопиться. Лилиенталь вернулся домой, размышляя: «Не вылезают ли из кожи вон те из нас, кто подвергается страшным нападкам, чтобы выглядеть консерваторами в обсуждении позиций нашей страны и правительства, лишь бы нас не сочли недостаточно проамерикански настроенными?»