Роберт не впал в глубокую депрессию, не испытал явного психического потрясения. Тем не менее некоторые друзья заметили изменения в тоне его разговоров. «Прежние воодушевление и оживленность покинули его», — заявил Ханс Бете. Раби охарактеризовал слушание следующим образом: «В некотором роде оно чуть не убило его — в духовном плане. Оно достигло результата, к которому стремились его противники, — он был уничтожен». Роберт Сербер всегда говорил, что после слушания Оппи «выглядел уныло, как человек, павший духом». Однако в том же году Дэвид Лилиенталь встретил Оппенгеймеров на вечеринке в Нью-Йорке у светской львицы Мариетты Три и записал в дневнике, что Китти «излучала радость», а Роберт «выглядел как никогда довольным». Близкий друг Гарольд Чернис «считал, что и Роберт, и Китти на удивление хорошо пережили слушание». И вообще, даже если Роберт изменился, то, как считал Чернис, только к лучшему. Перенеся тяжелое испытание, говорил Чернис, Роберт стал больше прислушиваться и «проявлять больше понимания» к другим.

Несмотря на потрясения, Оппенгеймер сохранял удивительную невозмутимость. Он отмахивался от происшедшего как от абсурдного недоразумения, и подобная скромность гасила его энергию и гнев, которые подтолкнули бы другого на его месте к борьбе. Возможно, такая уступчивость являлась глубинной стратегией выживания, однако и она отнимала немало сил.

Одно время Оппенгеймер даже сомневался, что попечители позволят ему продолжать работу на посту директора института. Он, конечно, понимал, что Стросс жаждал его выгнать. В июле Стросс заявил ФБР, что, по его прикидкам, восемь из тринадцати попечителей готовы сместить Оппенгеймера, однако решил отложить голосование по этому вопросу до осени, чтобы не казалось, будто он действует из соображений личной мести. Он просчитался — отсрочка позволила профессорам подготовить открытое письмо в защиту Оппенгеймера. Все до единого члены профессорско-преподавательского состава подписались под письмом, продемонстрировав впечатляющую солидарность с директором, который в прошлом многим наступал на мозоли. Строссу пришлось отступить, осенью попечители проголосовали за то, чтобы сохранить пост директора за Оппенгеймером. Страшно недовольный и раздраженный, Стросс продолжал вступать с Оппенгеймером в стычки на заседаниях совета. Председатель КАЭ не мог избавиться от маниакальной ненависти к Оппенгеймеру и продолжал подшивать в папочку подробные описания воображаемых прегрешений Роберта. «Он не способен говорить правду», — гласила одна запись, сделанная в январе 1955 года после мелочного спора об оплачиваемых академических отпусках. Стросс многие годы копил обличающие записки на друзей и защитников Оппи, называл Франкфуртера «бессовестным лжецом» и с удовольствием распускал слух, что сексуальные предпочтения Джо Олсопа делают его «легкой добычей для советского шантажа»[37].