Даже в конце августа 1954 года ФБР все еще не давала покоя мысль о коммунистическом заговоре под кодовым названием «Операция Оппенгеймер» с целью тайного вывоза ученого и его семейства за железный занавес. «Согласно плану, — гласило донесение ФБР, — Оппенгеймер должен сначала направиться в Англию, а оттуда — во Францию, где пропадет из виду с помощью советских агентов».

ФБР не могло уследить за Оппенгеймером, пока он был на острове Сент-Джон. Поэтому, когда 29 августа 1954 года Роберт вернулся самолетом в Нью-Йорк, агенты ФБР попросили его следовать за ними в отдельное помещение аэропорта. Оппенгеймер согласился, но потребовал, чтобы с ним была жена. В комнате фэбээровцы спросили открытым текстом, вступал ли он в контакт с советскими агентами на Виргинских островах и предлагалось ли ему перейти на их сторону. Русские, конечно, дураки дураками, ответил Оппенгеймер, но не настолько, чтобы выходить на него с такими предложениями. Если подобное когда-либо случится, он пообещал немедленно сообщить об этом в ФБР. После короткого допроса Оппенгеймерам разрешили покинуть аэропорт. Агенты отследили их возвращение в Принстон и на следующий день опять поставили их домашний телефон на прослушивание.

Невероятно, но в марте 1955 года, через шесть месяцев после возвращения Оппенгеймера, ФБР отправило группу агентов на Сент-Джон. Агенты расспрашивали местных, с кем разговаривал Оппенгеймер, пока был на острове.

За границей отреагировали на исход слушания с крайним удивлением. Европейская интеллигенция увидела в этом еще одно свидетельство того, что Америку охватила паранойя. «Как независимый, пытливый ум может существовать в подобной атмосфере?» — вопрошал Р. Г. С. Кроссман в ведущем либеральном еженедельнике Великобритании «Нью стейтсмен энд нейшн». В Париже Шевалье, получив экземпляр расшифровки показаний на слушании лично от Оппенгеймера, зачитал его вслух Андре Мальро. Оба были неприятно удивлены пассивностью Оппенгеймера на допросах. Мальро особенно беспокоило то, что Оппенгеймер, ничего не скрывая, отвечал на вопросы о политических взглядах своих друзей и коллег. Слушание превратило его в доносчика. «Проблема в том, — сказал Мальро Шевалье, — что он с самого начала принял условия своих обвинителей. <…> Ему следовало с порога заявить: “Je suis la bombe atomique!”, до конца стоять на том, что он создатель атомной бомбы и ученый, а не доносчик».

Поначалу казалось, что Оппенгеймеру было суждено стать парией, по крайней мере, в элитных кругах. Почти десятилетие он был не просто выдающимся ученым. Он был заметен и влиятелен как общественный деятель, а теперь вдруг пропал — не умер, но исчез из виду. Как потом писал в журнале «Лайф» Роберт Кофлан, «после расследования дисциплинарной комиссии 1954 года он прекратил свое существование как общественная фигура. <…> Оппенгеймер был одним из самых знаменитых людей мира, нет другого человека, которого столько бы хвалили, цитировали, фотографировали, просили дать совет, возвеличивали, почти боготворили как чудесный, восхитительный архетип героя нового типа, героя науки и ума, зачинателя и символа нового ядерного века. И вдруг никакой больше славы, и сам он тоже пропал». В медийном мире архетипический образ ученого-государственника унаследовал Теллер. «Восхваление Теллера в 1950-е годы сопровождалось, — писал Джереми Гандел, — что, вероятно было неизбежно, — очернением его главного соперника Дж. Роберта Оппенгеймера».