Однако по мере работы замысел романа разрастается. Революционная теория передается другому персонажу, Шигалеву.

«— У него хорошо в тетради, — продолжал Верховенский, — у него шпионство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное — равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями — вот шигалевщина! Рабы должны быть равны: без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство, и вот шигалевщина! Я за шигалевщину!».

Достоевский улавливает здесь саму суть теории равенства, которая в полной мере начинает выясняться уже лишь в наши дни. Любая культура, любое образование, — это постановка вопроса о высшем качестве человека. А высшее качество — уже угроза равенству. Поэтому, чтобы всех уравнять, нужно понизить уровень образования, наук, талантов.

Однако игры революционеров теперь занимают Достоевского меньше, чем мучащие его вопросы о Боге и смысле русской истории. В центр романа выходит демонический Николай Ставрогин, Иван Царевич, наследник пушкинского и лермонтовского «лишнего» человека. Его грязную тайну, деторастление, при жизни Достоевского читатель так и не узнал — Катков решительно воспротивился публикации морально испепеляющей главы «У Тихона», посчитав, что в ней слишком много грязи.

Огромная внутренняя сила Ставрогина может развиться в разных направлениях. От него отделяются люди-идеи. С одной стороны — инженер Кириллов, решающий, что раз Бога нет, то он сам должен стать Богом через упразднение нравственного закона и самоубийство. С другой — студент Шатов, провозглашающий идею Русского Бога.

«Цель всего движения народного, во всяком народе и во всякий период его бытия, есть единственно лишь искание бога, бога своего, непременно собственного, и вера в него как в единого истинного… Никогда ещё не было, чтоб у всех или у многих народов был один общий бог, но всегда и у каждого был особый. Признак уничтожения народностей, когда боги начинают становиться общими… Чем сильнее народ, тем особливее его бог».

В этой проповеди Шатова трудно не узнать идеи одного из знакомых Достоевского ещё по кружку Петрашевского — Николая Яковлевича Данилевского, автора перевернувшей не только русскую, но и мировую историческую мысль книги «Россия и Европа». «Будущая настольная книга всех русских надолго», — писал о ней Достоевский, с нетерпением ждавший во Флоренции каждую книжку журнала «Заря» с новыми главами трактата Данилевского.