Да и современному читателю Г. Флоровский известен прежде всего как автор книги «Пути русского богословия», соединившей в себе научное академическое исследование русской богословской школы первой половины XIX века и собрание пристрастных, порой желчных, критических очерков о русских мыслителях второй половины того же века — Ф. Достоевском, К. Леонтьеве, В. Розанове, Л. Толстом, П. Флоренском. Нашлось место даже поэзии Александра Блока. Эта часть книги была, разумеется, не столько о богословии академий, сколько о смятениях и шатаниях русской мысли.

Приговор Г. Флоровского был жестоким. Язвительный Н. Бердяев резюмировал его в формуле «беспутья русского богословия». Отступив от византийских начал, от христианского эллинизма, запутавшись в тенетах пленительной западной логики, русская мысль всё пыталась сказать в XIX веке своё особое слово миру. Но большинство из этих слов оказывались переписыванием задних страниц немецкого учебника. Оторванная от православных корней, наша претензия на оригинальность превратилась в творческое бесплодие.

Нельзя сказать, что Флоровский, безусловно, прав. Да, русская мысль в XIX веке находилась во многом в заложницах немецкой. Но отрицать оригинальность и огромное мировое значение этой оригинальности в идеях славянофилов, Н. Я. Данилевского, В. И. Несмелова, в пророческих прозрениях Ф. М. Достоевского — попросту невозможно. Но Флоровский был прав в главном — без опоры на свои корни (а эти корни — византийская мысль и опиравшееся на неё древнерусское боговидение) русская идея и в самом деле давала часто холостые обороты и перескакивала на рельсы национального нигилизма, уничтожения самой себя, ну и русского народа и России заодно.

Программа Г. Флоровского была проста: «назад к отцам». Язык святых отцов поздней античности и Византии — это вечный язык Православия и другого быть не может. Нельзя бесконечно перекраивать нашу веру по модной книжке немецкого профессора и называть это русским духом. Нужна аскеза мысли — подчинение её тем, в ком говорил Дух Святой. Чтобы началось подлинное творчество, чтобы мы могли понять, где же то действительное и оригинальное новое, что может дать русская мысль, нужно поставить её с головы на ноги православного предания.

«Неопатристический синтез», зачинателем которого стал Флоровский, оказался настоящей гуманитарной революцией. Церковная интеллигенция (в хорошем смысле слова) полюбила отцов, полюбила Византию. Православные мыслители начали больше читать и изучать и меньше выдумывать и торопиться излагать. Богословие стало серьёзной интеллектуальной практикой, причём осуществляемой по определенным и четким правилам.