– Да, Нонна никогда не позволит вам делать что-либо на ее кухне, – встряла в разговор Зоэла. – Вы ее гости, вы только едите. Так здесь обстоят дела.

Через полчаса мы сидели за обильно накрытым столом. Я неистово переводила, в то же время накручивая на вилку пряди пасты, нежно покрытые соусом, таким же непритязательным, как и женщина, которая накрыла на стол. Она хотела быть уверенной в том, что моим родителям понравилась еда, что они счастливы. Я заметила, как Нонна поглядывает на Обри, которая, казалось, почти не ест.

– Lei non mangia tanto. – Она вообще ест очень мало, – тихонько сказала я ей на ухо, чтобы упредить возникновение любых обид.

Нонна убрала руку и повернулась прямо к Обри:

– Mangia! Кушай больше, у нас здесь много еды. – Она начала подвигать тарелки поближе к Обри. – Mangia!

Мы произнесли тост за Саро. Я позаботилась о том, чтобы мой папа попробовал домашнее сицилийское вино, которое осталось еще с тех времен, когда отец Саро делал свое собственное: остатки мякоти и осадок на дне, острые дубильные вещества – вверху, плотный вкус ароматного винограда – посередине. Ничего не пропадало впустую, вино не перегонялось и дистиллировалось дома. Такие вещи могли, как обычно говорила моя бабушка, «продрать тебе горло».

– Представляй себе сицилийский «Риппл», – пошутила я, имея в виду дешевые алкогольные напитки, широко известные по сериалам и фильмам 1970-х годов с чернокожими актерами.

– Тогда я сделаю лишь глоток, не больше. Ты же не хочешь, чтобы я заговорил на португальском, не так ли?

Сицилийский новеллист и эссеист Леонардо Шашиа однажды сказал: «Перевод – это обратная сторона гобелена». Это мне сказал и Саро однажды, когда пытался перевести стихотворение с сицилийского на английский.

Там, за столом, становилось понятно, что проводить время с Саро было все равно что ткать прекрасный сложный гобелен. После его смерти находиться рядом с его семьей было как смотреть на оборотную сторону этого гобелена. Были видны стежки, грубые узелки, места, где ткань потерта и изношена. Но это все равно все еще было частями того же самого прекрасного изделия.

После обеда я проводила своих родителей к дому сестры Нонны на окраине города, где они должны были остаться. Всю дорогу мы проходили мимо людей, и каждый из них останавливался, чтобы поздороваться с нами и поприветствовать. Они целовали дюжины щек и пожимали дюжины рук людей, которые мне казались такой же семьей, как и моя собственная. Каждый давал моему папе и Обри какой-нибудь совет, рассказывал, что значит находиться в Алиминусе, а я переводила им.