Больше всего мне понравился мужчина, что жил над берегом реки и с высоты птичьего полета наблюдал за происходящим на площади.

– Мы все – дети Божьи, просто посмотрите на наши руки. – Он поднял руку ладонью к моему отцу. – Но заметьте, все пальцы отличаются друг от друга. Один из них короткий, другой – длинный, третий – скрюченный. Каждый из них предназначен делать разные вещи. Но мы все – часть одной семьи.

Потом мы прошли мимо сеньора Шекко по прозвищу Мистер Мул, потому что у него был один из последних оставшихся в городе мулов и он часто выводил его на прогулку, наряженного в разноцветные ткани согласно традиции прошлого столетия. Он сказал моему папе:

– Siamo quattro gatti qua, porta a porta col cimitero. – Нас здесь всего четыре кота, живущих бок о бок с кладбищем. – Он поднял вверх четыре скрюченных от артрита пальца и ждал, пока я переведу. «Нас здесь всего четыре кота» означает «нас мало», «бок о бок с кладбищем» означает «старые и умирающие». Затем сеньор Шекко продолжал: – Ma siamo buoni, buoni e stretti. Capisce? Sua figlia è una di noi. – Но мы в порядке, и мы близки друг с другом. Понимаешь? Твоя дочь – одна из нас.

Мой папа улыбнулся и поблагодарил мужчину.

Когда мы уходили, папа посмотрел назад на мужчину с мулом, а после окинул взглядом весь город с его брусчаткой и постройками, такими же старыми, как само время, и обратился к Обри:

– Находясь здесь, я понимаю своего зятя совершенно по-новому. Но еще я наконец-то понимаю свою дочь больше, чем когда-либо. – Я была поражена его словами.

Поздний обед перешел в сумерки, и мы приготовились к шествию в честь святой Анны. Во время съемок фильма мы называем это время «волшебный час», момент, когда рассеянные лучи солнца делают все намного красивее. Здесь выцветшие каменные стены города становятся полотном, на котором расцветают все краски Средиземноморья. Это то время дня, которое придает Сицилии ее неподвластность времени.

Мы с Зоэлой забрали моих родителей и отвели на городскую площадь, где толпа местных жителей собралась у ступенек, ведущих в церковь. Настало время вынести статую святой Анны. Я взглянула вверх на церковь, на фасад из мрамора и известняка, на часы с римскими цифрами, на колокольную башню. Это было то же самое место, где два года назад я стояла, неуверенная в том, смогу ли снова найти смысл своей жизни, не говоря уж о том, чтобы заново представить ее, в то время как священник благословлял прах Саро.