«Любезный адмирал! Я был очень доволен Вашею присылкою, она привела мне на память наше крейсерство, от которого сохранились у меня неизгладимые впечатления, и вызвала передо мною со всею живою обстановкою то время, какого теперь нет. Я не забуду Афины и Мальту.
Ныне, через столько лет, мы опять вблизи друг от друга... мне можно Вас слышать, чему доказательством служит день 5-го октября, когда голос мощного “Агамемнона” раздался очень близко, но я не могу пожать вам руку... (трёхдечный корабль «Агамемнон» под флагом Лайонса ближе всех подошёл к городу в день бомбардировки 5 октября. — Н. П.). Вы отдаёте справедливость нашим морякам, любезный адмирал, они действительно заслуживают похвалу судьи столь сведущего, но, как мне кажется, несколько взыскательного. Они наша гордость и наша радость!..»334
В конце письма Истомин напомнил: если английские гребные суда, посланные для переговоров, ещё раз приблизятся к самым пушкам крепости, то может выйти «недоразумение». Приложением к письму был ответный подарок. «Позвольте мне, в свою очередь, предложить вам добычу недавней охоты: крымские дикие козы превосходны». Вот в таких изысканных и церемонных выражениях изъяснялись противники в XIX веке, не теряя чести и достоинства, но и возможности съязвить не упускали, как в данном случае Истомин, отправивший англичанину в качестве гостинца козла.
120 дней осады
Двадцать пятого января в Севастополе был праздник, и в Михайловской церкви отслужили благодарственный молебен. Что же праздновали? — Прошло ровно 120 дней с начала осады Севастополя. Армии четырёх государств, два из которых — самые могущественные в мире, имевшие колонии во всех уголках земного шара, уже четыре месяца топтались на небольшом клочке земли под названием Севастополь и не могли взять его. Не помогли ни штуцерные ружья, ни винтовые корабли, ни железные дороги. Это можно и нужно было праздновать.
Нахимов, однако, предостерегал от неоправданных надежд и пытался убедить командование действовать решительно. Но князь Меншиков жил так, будто его в Севастополе и не существовало; Остен-Сакена также было не слышно. Такое добровольное отстранение от дел двух первых лиц лишь добавляло проблем. А ситуация и без того была непростой: по-прежнему сохранялась опасность захвата рейда и города, остро не хватало боеприпасов.
Нахимов рискнул написать Меншикову, предложив по-новому расставить батареи, чтобы использовать возможности местности для защиты города и рейда: «...мы будем иметь возможность в случае надобности действовать с высот и тем облегчать наши усилия на пунктах, наиболее угрожаемых неприятелем». Письмо его — яркое свидетельство его напряжённых отношений с главнокомандующим, однако необходимость экстренных мер перевешивала все обиды. Распоряжаться в городе и в порту Нахимов по-прежнему не имел полномочий, мог только предлагать. Поэтому он счёл необходимым добавить, что причина появления письма — «только искреннее желание быть полезным в деле»335.