— Как думаете, четыре фунта будет? — спросил он офицера, взвешивая мешочек на ладони.
— Даже больше, — ответил офицер, забирая мешочек. — Вот тебе деньги, беги в лавку за хлебом и неси домой.
Конечно, оставались в городе и женщины, о которых священники говорили, что «их сам дьявол задержал», а офицеры именовали «всех цветов камелиями» или «травиатами». В записной книжке Нахимова есть и такая запись: «Девку выслать по этапу в деревню».
Но были и те, кто приезжал в Севастополь, оставляя в столицах комфорт, благополучие и покой, как сёстры милосердия Крестовоздвиженской общины. Их Меншиков тоже встречал неласково, спрашивал Пирогова, похихикивая, не придётся ли в госпиталях открывать отделение для сифилисных больных. С их приездом появились не болезни — смертельные исходы среди богатеющих на поставках в армию чиновников и откупщиков, «бесстыдников», как назвал их в одноимённом рассказе Н. С. Лесков. Так, в госпитале Херсона, куда эвакуировали раненых из Севастополя, не хватало лекарств и перевязочных материалов. Сёстры начали проверять причину, довели дело до суда, и аптекарь, не дожидаясь его решения, застрелился348. Попробовали они больничный куриный суп; по бумагам выходило, что в него положили 90 кур на 360 человек, как у самой хлебосольной хозяйки — курица на четверых. Но вкус у супа был такой, будто куры туда и не залетали, — одна крупа и вода. Тогда сёстры взялись хозяйничать сами, кур стало уходить на треть меньше, а суп получался наваристый. Сёстры воевали с хищениями, как солдаты на передовой, — насмерть. Если бы не их мужество и не поддержка великой княгини Елены Павловны, «так больные лакали бы помои... и лежали бы в грязи», говорил Пирогов. Он называл сестёр не иначе как «нравственным контролем нашей хромой госпитальной администрации».
Они ассистировали на операциях, делали перевязки, раздавали лекарства, поили и кормили тех, кто не мог это делать сам, дежурили по ночам. Во время одиннадцатимесячной осады, когда, по признанию офицеров, все уже порядком «особачились», присутствие сестёр милосердия заставляло оставаться людьми. Порой их ласковое слово приносило раненым больше помощи, чем лекарство, а заботливое прикосновение облегчало умирающему переход в мир иной.
Терпеть капризы раненых, грязь, вшей, холеру, вид гноя и крови смогли не все. Пока сёстры милосердия не приехали в Крым, роль сиделок пытались выполнять светские дамы. Вот какой увиденный в госпитале эпизод пересказал священник: «Три чисто светские дамы, у которых достало геройства не бежать из Севастополя, являлись по временам для услуг раненым на перевязочном пункте. Но вот какая история случилась с их патриотизмом. За недостатком рук раненые ожидали для перевязки очереди. Один матрос уже был близок к этой счастливой минуте, как вдруг вносят раненого француза. Наши сёстры все три разом бросаются с французским блеяньем к французу, оставив своего. Матрос разразился гневом и посыпал вслух всех самою красною русскою бранью; наши незваные сёстры бросили тогда и француза, с которым, вероятно, хотелось поболтать, и больше не являлись в госпиталь, оставив и Севастополь»349. Видно, преклонение перед Западом всё ещё не оставило «образованное меньшинство» России, как обитателей великосветских салонов в 1812 году.