Солдаты очень любили своего командира. В Севастополе рассказывали такую историю. Однажды на рассвете генерал отправился осматривать работы на 3-м бастионе. Там в этот час только просыпались: выходили из блиндажей, умывались, становились на молитву перед ротными иконами. Увидев Хрулёва, солдаты сплотили ряды и собой, как стеной, загородили генерала, идущего по траншее. Так и шли параллельно насыпи бастиона, закрывая генерала от штуцерных пуль. Из неприятельских траншей раздались выстрелы, трое были ранены. «Мы молимся за вас! Нас убьют — ничего, сохранил бы Господь ваше превосходительство!» — говорили солдаты³⁵⁴.

Примечательно, что в Севастополе даже монахи участвовали в боевых действиях. Особенно отличились в мартовских событиях два тёзки, отцы Иоанникии: один в ночь на 3 марта ходил с крестом впереди солдат и поднимал их в штыковую атаку, а потом в темноте разглядел в траншее неприятельского офицера, притворившегося мёртвым. Второй в ночь на 11 марта был послан вывести из неприятельских траншей солдат, отказавшихся верить сигналу отступления. Оба иеромонаха были представлены к наградам³⁵⁵. Протоиерей Арсений Лебединцев в письме митрополиту Иннокентию отмечал, что первый из них раньше назывался не иначе как «неблагонадёжный Иоанникий», даже предполагалось выслать его из Севастополя, но теперь он герой: «Говоря сие, я нисколько не защищаю нетрезвости в ком бы и где бы ни было, а осмеливаюсь только сказать своё мнение, что оказанные иеромонахом Иоанникием отличия в настоящее время выкупают его вину». А о втором рассказывал в воспоминаниях А. Д. Столыпин, отец будущего сановника Петра Столыпина:

«Перед нами стоял тот же самый монах, которого я видел в начале дела, он нёс три штуцера.

— Откуда вы, батюшка?

— Как откуда? Из траншей, я был там во всё время дела.

— А что это у вас за трофеи?

— Два штуцера, вырвал я из рук зуавов, спас их, может быть, этим от греха, а вот это ружьё принадлежит злому человеку, он хотел меня убить, видите, рясу всю порвал.

— Да как же вы уцелели?

— На мне была епитрахиль, — отвечал он спокойно.

Мы невольно преклонили перед ним головы».

Солдаты наотрез отказывались уходить из траншей, не веря, что поступил приказ об отступлении; поверили, только когда за ними пришёл иеромонах. Матросы звали его Аника; он так привык к этому имени, что и сам так рекомендовался: «Аника 3-й!»

На бастионах обзаводились хозяйством, обживались. В блиндажах делали нары из досок — это была «спальня»; у дверей ставили самовары и медные чайники — «столовая»; за небольшой дверкой с сердечком — понятно что. При хорошей погоде или когда в блиндаже становилось душно, ставили столы на площадке батареи и, усевшись кружком — кто на принесённом из города кресле, кто на жестянке из-под картечи, положив сверху поддоны, — пили чай, как говорили в Севастополе, «под музыку пуль и снарядов». Офицеры вели совместное хозяйство, в складчину покупали на базаре провизию, разводили кур. А держать петухов, особенно красивых, даже вошло в Севастополе в моду. Ночью они пели так, что было слышно и в неприятельских траншеях, но солдатам и матросам это нравилось, потому что напоминало деревенскую жизнь.