Адмирал задумался, но лицо его сохраняло спокойную и весёлую улыбку.

Они подъехали к батарее Жерве, спешились. Адмирал осмотрелся и приказал собрать артиллерийскую прислугу.

— Здорово, наши молодцы! — обратился он к матросам и улыбнулся, услышав громовое приветствие.

— Ну, друзья, осмотрел я вашу батарею, она далеко не та, какою была прежде. Она теперь хорошо укреплена. Неприятель не должен знать и думать, что здесь можно каким бы ни было способом вторично прорваться. Смотрите ж, друзья, докажите французу, что вы такие же молодцы, какими я вас знаю, а за новые работы и за то, что вы хорошо дерётесь, спасибо, ребята!

— Рады стараться! — прозвучало в ответ.

Дальше путь адмирала с сопровождающими лежал на Малахов курган. Было шесть часов вечера, жара спадала. Они оставили лошадей у вала и стали подниматься на курган. Из башни доносилось церковное песнопение — там шла служба. Нахимов перекрестился и пошёл на бастион. Его догнал капитан 1-го ранга Ф. С. Керн, отрапортовал, что всё в порядке, беспокоиться не стоит. Нахимов желал сам осмотреть новые работы неприятеля. Подойдя к банкету — внутренней насыпи, — он встал на неё, взял у сигнальщика подзорную трубу и стал смотреть, но не через амбразуру из мешков, специально для того сделанную, а прямо через бруствер, высунувшись почти по пояс.

— Ваше высокопревосходительство, лучше через амбразуру, — обратился к нему Керн.

В этот момент штуцерная пуля угодила в мешок рядом с левым локтем адмирала, вторая в бруствер; отлетевшим от бруствера камешком у Колтовского разорвало козырёк фуражки. Стало ясно, что это не случайные пули — целятся в адмирала.

— Ваше высокопревосходительство, — обратился к адмиралу Керн, не теряя надежды увести его, — завтра праздник Петра и Павла, у нас сейчас служат в башне вечерню. Не желаете ли пройти?

— Вы идите, помолитесь, — отвечал Нахимов, продолжая смотреть в трубу. — Однако они сегодня довольно метко стреляют, — только и успел он произнести и в следующее мгновение беззвучно упал. Керн кинулся к Нахимову: штуцерная пуля попала ему в левый висок навылет, он был без сознания, но ещё жив³⁹⁷.

Наскоро сделали перевязку, положили на окровавленные солдатские носилки и на катере перевезли на Северную сторону. В госпитале врачи извлекли из раны многочисленные осколки кости, наложили повязку. Доктор Гюббенет был в это время занят перевязкой раненого Тотлебена; вечером он приехал в госпиталь, чтобы осмотреть Нахимова. «Он был совершенно бледен и, по-видимому, без всякого самосознания, не владел языком и лежал на спине, склонившись несколько на правый бок... левою рукою он постоянно хватался за рану». Вечером пульс стал учащаться, появилась испарина, ему давали ложечкой холодную воду, которую он с трудом глотал. Левой рукой он всё чаще проводил по ране, раз проговорил: «Эх, боже мой, что за вздор!»