Рождение сына стало поводом пересмотреть и даже осудить некоторые вольности, которые Довлатов ранее себе позволял. По крайней об этом было заявлено. Из письма Смирнову от 3 августа 1984 года:

С женским полом завязано, чтобы просто не выглядеть смешным при двух (законных) детях и седой голове. У нас тут работала симпатичная русская барышня в магазине очков, все говорила: «Давайте как-нибудь посидим», но я подумал – есть что-то гнусное даже в литературном смысле: утром езжу мимо этого магазина с детской коляской, а вечером пойду размахивать хером – не годится.

С женским полом завязано, чтобы просто не выглядеть смешным при двух (законных) детях и седой голове. У нас тут работала симпатичная русская барышня в магазине очков, все говорила: «Давайте как-нибудь посидим», но я подумал – есть что-то гнусное даже в литературном смысле: утром езжу мимо этого магазина с детской коляской, а вечером пойду размахивать хером – не годится.

Приятные семейные хлопоты давали дополнительный стимул, для того чтобы воплотить литературные планы в жизнь. Читатель помнит обстоятельное письмо Довлатова к Игорю Ефимову с пронумерованным списком задач. Вторым пунктом там значилось издание «Зоны». Из всех книг писателя «Зона» имеет самую длинную историю. Из тринадцати эпизодов повести девять написаны еще в 1965–1968 годах. Некоторые из них писатель отправил в «Новый мир», получив в ответ развернутый отзыв Инны Соловьевой в начале 1968 года. В первой книге я цитировал его, но воспроизведу еще раз, так как это важно:

Эти небольшие рассказы читаешь с каким-то двойным интересом. Интерес вызывает личная авторская нота, тот характер отношения к жизни, в котором преобладает стыд. Беспощадный дар наблюдательности вооружает писателя сильным биноклем: малое он различает до подробностей, большое не заслоняет его горизонтов… Программным видится у автора демонстративный, чуть заносчивый отказ от выводов, от морали. Даже тень ее – кажется – принудит Довлатова замкнуться, ощетиниться. Впрочем, сама демонстративность авторского невмешательства, акцентированность его молчания становится формой присутствия, системой безжалостного зрения. Хочется еще сказать о блеске стиля, о некотором щегольстве резкостью, о легкой браваде в обнаружении прямого знакомства автора с уникальным жизненным материалом, для других – невероятным и пугающим. Но в то же время на рассказах Довлатова лежит особый узнаваемый лоск «прозы для своих». Я далека от желания упрекать молодых авторов в том, что их рассказы остаются «прозой для своих», это – беда развития школы, не имеющей доступа к читателю, лишенной такого выхода насильственно, обреченной на анаэробность, загнанной внутрь…