Все это было частью крупной рекламной кампании, которая привела к тому, что фигура нобелевского изгнанника накрыла тенью других русских писателей.

Конечно, разоблачать никто не запрещал, но и особых поощрений правдорубам не предлагалось. Поэтому рождалась вторая задача. Она несколько сложнее по технике исполнения. Необходимо соединить обжигающую правду о тоталитаризме с горячим эротическим словом, которое также подвергалось репрессиям со стороны бесчеловечного, бесполого режима.

Надеюсь, что читатель догадался: слова «обжигающий» и «горячий» возвращают нас к «нобелевскому» роману Василия Аксёнова «Ожог». Сегодня роман Аксёнова прочно и честно забыт. В середине 1990-х, когда обаяние имени и судьбы еще действовало, предпринимались попытки объяснить, чем же хорош «Ожог». Сергей Кузнецов писал:

Едва ли не впервые в русской прозе грязь, грубость и злость повседневного языка с такой силой выплеснулась на печатные страницы. Но при этом каким-то чудом Аксёнов сумел соткать единое целое из непристойной брани, белых стихов, лирических монологов и невнятного бормотания.

Едва ли не впервые в русской прозе грязь, грубость и злость повседневного языка с такой силой выплеснулась на печатные страницы. Но при этом каким-то чудом Аксёнов сумел соткать единое целое из непристойной брани, белых стихов, лирических монологов и невнятного бормотания.

Тут соглашусь со всем, кроме «чуда» и «удалось соткать». Понятно, что автор сдвинул самое верное, но и обидное определение в конец высказывания. Увы, но «невнятное бормотание» – единственное ощущение, остающееся после прочтения огромного тома. Аксёнов пошел на дерзкий и бессмысленный писательский эксперимент – расщепил героя на несколько персонажей. Тут есть скульптор, хирург, писатель, джазовый музыкант, секретный ученый. Они объединены родовым отчеством – Аполлинариевич. Отсылка к как бы покровителю искусства и врачевания. Персонажи – состоявшиеся профессионалы – вместе и порознь употребляют алкоголь, безудержно любят. Вот писатель Пантелей и его непростые отношения с прекрасной Алисой Фокусовой, супругой советского академика. При некотором усилии можно увидеть параллели межу Алисой и Майей, будущей женой писателя Аксёнова.

Впервые я почувствовал слабое сопротивление, слабую неприязнь, но я толкнул ее сильнее, сильнее сжал ее бедра, и тогда она покорно опустилась на колени и на локти. Преодолевая нежное, беззащитное, будто вечно девственное сопротивление, я вошел в нее. Она раздвинула ноги пошире, чуть тряхнула головой и перебросила на спину свою золотую гриву. Одной рукой я схватил ее за волосы, а другой забрал обе ее груди. – Боже, что ты делаешь со мной? – прошептала она. Сколько времени прошло – не нам знать. Потом я перевернул ее на спину и уложил все ее тело вдоль тахты, а сам лег рядом. Я трогал ее соски, трогал ребра, живот, гладил мягкие волосики в паху, провел ладонью по шее и, найдя там морщинки, поцеловал их, влез носом в золотую гриву, нашел там мочку уха и подержал ее в зубах, чуть-чуть прикусывая, потом поцеловал полуоткрытый рот и полузакрытые глаза, потом лег на нее, коленом раздвинул ее ноги. Она закинула руки за голову так устало, но с такой готовностью, с такой покорностью, с такой невыразимостью! Я уткнулся лицом в пространство между ее рукой и щекой, и она приняла меня теперь уже совсем без всякого сопротивления, но с нежностью и приветом, хоть немного и усталым, но постоянным, как будто бы вечным. Я вошел к ней, как в родной дом.