Герои все же покидают «Зоо». Нельзя сказать, что посещение «гнездилища разврата» закончилось ничем и шестьдесят долларов, из которых Марина твердо обещала вернуть тридцать, выброшены на ветер:

Мы шли по самому фантастическому городу мира, сотканному из роскоши, лжи, простодушия, жестокости и сострадания, по городу, о котором что ни скажи – все оказывается правдой, потому что этот город – самое колоссальное на земле вместилище добродетели и порока, и отделить одно от другого по силам лишь нам самим – ценою опыта, риска, восторга и отчаяния.

Мы шли по самому фантастическому городу мира, сотканному из роскоши, лжи, простодушия, жестокости и сострадания, по городу, о котором что ни скажи – все оказывается правдой, потому что этот город – самое колоссальное на земле вместилище добродетели и порока, и отделить одно от другого по силам лишь нам самим – ценою опыта, риска, восторга и отчаяния.

Да, финал рассказа «содержит мораль», что непривычно для прозы Довлатова. Но эти заключительные слова уместны и психологически точны. Не будем преувеличивать, говоря об открытии утерянного шедевра писателя. Он, безусловно, не поднимается до уровня лучших рассказов Довлатова. Но подавляющее большинство эмигрантских авторов, пытавшихся высказаться на тему «эротики и секса», проигрывают этому забытому тексту писателя.

Довлатов, как и его окружение, со скепсисом смотрел на попытки предприимчивых эмигрантов «продать» тему секса американцам. Генис в прекрасных мемуарах «Довлатов и окрестности» вспоминает:

Соавтор Незнанского Эдуард Тополь начинал по-другому. Заявив, что не собирается путаться с эмигрантским гетто, он приехал в Америку с готовым сценарием. Первая фраза звучала эффектно: «Голая Сарра лежала на диване». Вскоре Тополь выучился на таксиста.

Соавтор Незнанского Эдуард Тополь начинал по-другому. Заявив, что не собирается путаться с эмигрантским гетто, он приехал в Америку с готовым сценарием. Первая фраза звучала эффектно: «Голая Сарра лежала на диване». Вскоре Тополь выучился на таксиста.

Кстати, как сам Довлатов в своих классических текстах обходил «половой вопрос»?

Нельзя сказать, что он полностью его игнорировал. Вот сцена из «Заповедника». К герою – неудачливому ленинградскому писателю, работающему экскурсоводом в пушкинском заповеднике, приезжает жена Татьяна. Она решила эмигрировать и начала собирать документы на выезд. Они приходят в дом Михаила Ивановича, в котором герой снимает комнату. Татьяна рассказывает, как она познакомилась с диссидентами:

– Гурьев такой умный. Сказал, что Россия переживает эпоху христианского возрождения. Что это – необратимый процесс. Что среди городского населения – шестьдесят процентов верующих. А в деревне – семьдесят пять. – Например, Михал Иваныч. – Я Михал Иваныча не знаю. Он производит хорошее впечатление. – Неплохое. Только святости в нем маловато… – Гурьев угощал нас растворимым кофе. Сказал: «Вы очень много кладете… Не жалко, просто вкус меняется…» А когда мы собрались идти, говорит: «Я вас провожу до автобуса. У нас тут пошаливают. Сплошное хулиганье…» А Фрида ему говорит: «Ничего страшного. Всего сорок процентов…» Гурьев обиделся и раздумал нас провожать… Что ты делаешь?! Хоть свет потуши! – Зачем? – Так принято. – Окно можно завесить пиджаком. А лампу я кепкой накрою. Получится ночник. – Тут негигиенично. – Как будто ты из Андалузии приехала! – Не смотри. – Много я хорошего вижу? – У меня колготки рваные. – С глаз их долой!.. – Ну вот, – обиделась Таня, – я же приехала для серьезного разговора. – Да забудь ты, – говорю, – об этом хоть на полчаса… В сенях раздались шаги. Вернулся Миша. Бормоча, улегся на кровать. Я боялся, что он начнет материться. Мои опасения подтвердились. – Может, радио включить? – сказала Таня. – Радио нет. Есть электрическое точило… Миша долго не затихал. В его матерщине звучала философская нота. Например, я расслышал: «Эх, плывут муды да на глыбкой воды…» Наконец все стихло. Мы снова были вместе. Таня вдруг расшумелась. Я говорю: – Ты ужасно кричишь. Как бы Мишу не разбудить. – Что же я могу поделать? – Думай о чем-нибудь постороннем. Я всегда думаю о разных неприятностях. О долгах, о болезнях, о том, что меня не печатают. – А я думаю о тебе. Ты – моя самая большая неприятность. – Хочешь деревенского сала? – Нет. Знаешь, чего я хочу? – Догадываюсь… Таня снова плакала. Говорила такое, что я все думал – не разбудить бы хозяина. То-то он удивится…