Миша долго не затихал. В его матерщине звучала философская нота. Например, я расслышал:

«Эх, плывут муды да на глыбкой воды…»

Наконец все стихло. Мы снова были вместе. Таня вдруг расшумелась. Я говорю:

– Ты ужасно кричишь. Как бы Мишу не разбудить.

– Что же я могу поделать?

– Думай о чем-нибудь постороннем. Я всегда думаю о разных неприятностях. О долгах, о болезнях, о том, что меня не печатают.

– А я думаю о тебе. Ты – моя самая большая неприятность.

– Хочешь деревенского сала?

– Нет. Знаешь, чего я хочу?

– Догадываюсь…

Таня снова плакала. Говорила такое, что я все думал – не разбудить бы хозяина. То-то он удивится…

Сцена ясная, понятная без придыханий и конвульсивных многоточий в ефимовском стиле. Все откровенно и нестыдно сказано одновременно. Отмечу деталь. Жена героя – Татьяна. Герой вынужден покинуть Ленинград-Петербург, разочарован в своей жизни, ирония его единственная защита против превосходящих сил действительности. Параллели с «Евгением Онегиным» мне не кажутся натянутыми. В этом один из секретов Довлатова. Внешне простой текст имеет множество слоев. Можно читать без коннотаций и всякой герменевтики. Текст не теряет в цельности. Можно увидеть слой, но при этом не возникает ощущение искусственности и сделанности.

Литературная целомудренность Довлатова порой приводила к неожиданным последствиям. В 1980 году «Новый американец» приступил к публикации романа Марио Пьюзо «Крестный отец». В это время в Израиле вышел перевод книги на русский язык. Уровень мастерства переводчиков можно оценить только по одной детали: Майкла Корлеоне переименовали в Михаила. Для того чтобы читатель почувствовал кровную связь с героем. Необходимость экономии привела к тому, что сотрудники редакции «Нового американца» разрезали книгу на страницы, используя их для набора. В целях маскировки Марио Пьюзо превратился в Марио Пуцо. Смущение вызывали эротические сцены, переведенные бойкими израильскими толмачами. Из воспоминаний Петра Вайля:

Надо сказать, в неуклюжем переводе они выглядели куда неприличнее, чем в оригинале. А мы были вчерашние советские люди, американцы на новенького, и тем более такими были наши читатели, которых мы страшились спугнуть. Кто бы мог тогда догадаться, что пройдет всего каких-нибудь лет семь и отечество заполонит безраздельная откровенность каких угодно описаний. Порчу романа взял на себя Довлатов. Вооружился метранпажным лезвием и уселся за работу. На мое предложение написать Марио Пьюзо: «Я сам буду твоим цензором», – даже не усмехнулся, уйдя в кропотливое вырезание постельных кувырканий. С чужими словами он обращался так же виртуозно, как со своими.