Рост благополучия семейства Ефимовых в течение их жизни можно было бы наглядно измерять ростом числа доступных им унитазов. В первом пристанище, в коммуналке на Разъезжей, к нашим услугам был один на двадцать жильцов, то есть одна двадцатая. В квартире на канале Грибоедова – один на пятерых. В Энн-Арборе – два на пятерых. В Энгелвуде, когда дети разлетелись, а бабушка Марины умерла, – один на двоих. И наконец, в пятом пристанище мы стали обладателями трех унитазов на двоих.

Рост благополучия семейства Ефимовых в течение их жизни можно было бы наглядно измерять ростом числа доступных им унитазов. В первом пристанище, в коммуналке на Разъезжей, к нашим услугам был один на двадцать жильцов, то есть одна двадцатая. В квартире на канале Грибоедова – один на пятерых.

В Энн-Арборе – два на пятерых. В Энгелвуде, когда дети разлетелись, а бабушка Марины умерла, – один на двоих. И наконец, в пятом пристанище мы стали обладателями трех унитазов на двоих.

Вряд ли унитазный пассаж нуждается в комментарии. Даже возможная ирония, хотя тексты Ефимова убедительно доказывают отсутствие этой человеческой и писательской опции, не снимает ощущения удивительного самодовольства и несокрушимого чувства собственной значимости. Можно было, по Льву Николаевичу, вывести простую дробь из знаменателя – представления Ефимова о своей роли в русской литературе, и числителя – реальной ценности написанного им. Но доверим окончательную оценку времени.

Компаньоны Довлатова по «Новому американцу» на момент написания книги были живы. Из них троих только Евгений Рубин написал мемуары, с которыми я познакомил читателей. Борис Меттер, как это ни странно, преуспел в сфере американского газетного менеджмента, что вселяет некоторые опасения по поводу будущности этой отрасли. К Довлатову как к человеку и писателю у него «сложное отношение», что, в общем-то, не странно. Из выступления Меттера на «Радио Свобода», посвященного 60-летию Довлатова:

Не понимаю, когда его называют великим писателем. Я читал все, что он написал, но я не читал ни одной интересной повести или романа или еще чего-то. Это был набор каких-то анекдотов и гораздо слабее написано, чем все то, что он написал в России. Как рассказчик, он был блестящий и в устном, и в письменном творчестве. Это все было так. При этом он любил конфликты, сталкивать людей.

Не понимаю, когда его называют великим писателем. Я читал все, что он написал, но я не читал ни одной интересной повести или романа или еще чего-то. Это был набор каких-то анекдотов и гораздо слабее написано, чем все то, что он написал в России. Как рассказчик, он был блестящий и в устном, и в письменном творчестве. Это все было так. При этом он любил конфликты, сталкивать людей.