Полагаю, что покаяние Довлатова носило более личный и, главное, превентивный характер. В итоге он сорвался. По свидетельству Рейна, Бродский нашел Довлатова в таком нетипичном для гостей португальской столицы месте, как в лиссабонском вытрезвителе. Из письма Израилю Меттеру от 2 декабря 1989 года:

Когда мне, извините, случилось запить в Лиссабоне, то меня купали в душе и контрабандой сажали в самолет два нобелевских лауреата – Чеслав Милош и Бродский. При этом Милош повторял: «Я сам люблю выпить, но тебе уже хватит».

Когда мне, извините, случилось запить в Лиссабоне, то меня купали в душе и контрабандой сажали в самолет два нобелевских лауреата – Чеслав Милош и Бродский. При этом Милош повторял: «Я сам люблю выпить, но тебе уже хватит».

Две конференции, в Лос-Анджелесе и Лиссабоне, два разных Довлатова. В 1981 году все проходило скромнее – без двух нобелевских лауреатов. Но там Довлатову было интересно. Он верил в свое писательское будущее, люди не вызывали отторжения. Он заранее готовился к выступлениям, вспомним его трюк с текстом, филигранно подогнанными цитатами из «Колонок…». Отсюда и эссе «Литература продолжается», и сохранившиеся впечатления, позже отраженные в «Филиале». В Португалии – помпезное мероприятие, с невнятной программой и чужими людьми. Контакты с советскими изданиями, возможность печататься на страницах журналов рождали не надежды, а сомнение. Довлатов полагал, что после открытия цензурных шлюзов в хлынувшем потоке эмигрантских авторов его книги рискуют потеряться, раствориться. Объективно они лишены двух составляющих успеха в глазах позднесоветского читателя – политической актуальности и смелой эротики.

В чем-то скепсис писателя был оправдан. Прижизненные публикации на родине не принесли ему большой известности. Имена Солженицына, Зиновьева, Аксёнова, Максимова звучали весомо, вызывая уважение и даже благоговение. Тогда возник новый жанр в публицистике. Эмигрантский автор давал интервью или писал статью, в которых высказывал глубокие суждения об экономике, о межнациональных отношениях, образовании, религии и сексуальном просвещении. Довлатов никого учить не хотел. Несмотря на все неудачи, реальные и мнимые, он чувствовал себя русским писателем и считал, что интересен исключительно в этом качестве. Из письма Арьеву от 6 сентября 1989 года по поводу возможного приезда на родину:

Я хотел бы приехать не просто в качестве еврея из Нью-Йорка, а в качестве писателя, я к этому статусу привык, и не хотелось бы от него отказываться даже на время.

Я хотел бы приехать не просто в качестве еврея из Нью-Йорка, а в качестве писателя, я к этому статусу привык, и не хотелось бы от него отказываться даже на время.