Затем Элвис переоделся в одежду, в которой он приехал, а свой новый фрак, по словам Гордона Стокера, бросил в мусорный бак. Ему предстояло возвращаться в Мемфис — целых 230 миль.

В понедельник утром призывная комиссия получила письмо от главы киностудии «Парамаунт» Фрэнка Фримана с просьбой о предоставлении Элвису отсрочки от призыва на 60 дней: студия уже потратила на подготовку съемок «Короля–креола» (первоначально названного «Пойте, грешники!») от 300 до 350 тысяч долларов и потеряет столько же, если не больше, если Элвис не сможет сняться в этом фильме. В ответ на это начальник призывной комиссии Милтон Бауэрс заявил, что он готов пойти ему навстречу, но просьба должна исходить от самого призывника. Во вторник, 24 декабря, Элвис направил ему письмо, в котором писал, что готов в любой момент пойти в армию, однако просит поддержать «Парамаунт», чтобы «эти ребята не потеряли свои деньги, раз уж они зашли так далеко», и желал всем трем членам призывной комиссии счастливого Рождества. Три дня спустя желаемая отсрочка была получена, что Полковник счел «весьма любезным с их стороны» и добавил: «Не представляю, что может помешать его призыву, когда она закончится. Да я и не думаю, что он написал бы прошение повторно, если бы ему отказали, поскольку знаю, как он относится к своему гражданскому долгу». «Я рад за студию, — сказал Элвис. — И тому, что мне дали возможность сняться еще в одном фильме, потому что чувствую, что это будет моя лучшая работа».

В канун Нового года в Мемфис прилетел Джимми Роджерс Сноу, и Ламар встретил его в аэропорту. Для Сноу это был период, когда он переживал нечто вроде духовного кризиса, вызванного осознанием растущей зависимости от таблеток и алкоголя, но во время встречи они с Элвисом вели себя так, словно и не расставались полтора года назад.

«Когда я приехал, у дверей стоял посыльный, который просил Элвиса расписаться в получении посылки. Тот подмахнул квитанцию и, не открывая пакета, бросил его в кресло и лишь позже сказал, что это его новый «золотой альбом».

Он представил меня своим друзьям, и началась веселая жизнь. Обычно мы гуляли всю ночь, а днем отсыпались. Когда мы в два–три часа дня спускались вниз, его мать обычно сидела на кухне и пила пиво. Элвис целовал ее, а после завтрака мы играли в пул или пели у пианино, обсуждали то, что делали вчера, и прикидывали, чем займемся сегодня. Он мог повести меня в варьете в компании симпатичных девушек, мог потащить кататься на роликах, а как–то раз сводил на «Тюремный рок», для чего арендовал целый кинотеатр и, сидя рядом со мной, то и дело допытывался: «Как я тебе в этой сцене? Все нормально? А здесь я не сфальшивил?» Он остался точно таким же, каким я его знал. Ему очень нравилось, как я подражаю Уинстону Черчиллю, и заставлял меня проделывать это раз сто. Он мог лететь по ночной улице с приличной скоростью и вдруг нажать на тормоза, выскочить из машины, скорчить рожу друзьям, которые ехали за нами, а потом с хохотом вновь прыгнуть за руль и ехать дальше.