Замок был в приличном состоянии. Дарио, племянник из Палермо, сын Лизл — тот самый, которому полагалось принять останки Отто, увезенные с кладбища Кампо Верано через десять лет после погребения, — приехал с Сицилии и привел его в порядок. Большой зал был выметен, окна отремонтированы и отполированы, посередине встал большой стол, накрытый белой скатертью и сервированный на четверых. За обедом произошел разговор.

Хорст признал, что эксгумация — дело хлопотное и ненадежное. «Благодарю вас за неустанные старания выяснить правду об убийстве моего отца», — написал он в своем ответе на отчет эксперта[826]. К сожалению, у него не оказалось прав на отцовскую могилу, так как не он платил за ее содержание. Эту заботу взяла на себя племянница, унаследовавшая от своей матери, сестры Хорста Трауте, сельский дом Шарлотты в Фибербрунне. Хорст просил ее о разрешении на эксгумацию, но не получил «никакого ответа». Оставалось разве что «убедить бургомистра Фибербрунна в значимости моего отца и постигшей его участи».

Научные выкладки профессоров Блэк и Пинцани оставили Хорста равнодушным: к мнению, что причиной смерти Отто стал лептоспироз, он отнесся скептически. Его больше привлекала мысль о намеренном отравлении.

— Не понимаю, почему Визенталь так ненавидел моего отца, — повторил он, хотя как будто уже не считал отравителем именно знаменитого охотника за нацистами. Он согласился с тем, что яд не принадлежал к излюбленному арсеналу американцев.

В результате исключения остались только СССР и Карл Хасс, как первый подозреваемый в сотрудничестве с Советами.

— Он знал, что советские убьют его за пособничество украинцам и сильный антикоммунизм, — гнул свое Хорст. — Думаю, Карл Хасс предложил моему отцу работать на американцев.

С таким предложением у Отто не возникло бы проблем, полагал Хорст теперь, в отличие от того, что утверждал раньше.

Мы вернулись к действиям его отца и к сравнению публичной казни пятидесяти поляков в Бохне в декабре 1939 года и казней в Ардеатинских пещерах в марте 1944 года, за которые Хасса обвинили в «преступлениях против человечества». Это разные вещи, возразил Хорст:

— Казнь в Бохне была карательной акцией, к таким прибегает любая армия. Решение убить их принял не мой отец, а какой-то судья из гестапо.

— Он присутствовал при казни, — возразил я и сообщил о своем желании отыскать якобы существующий альбом с фотографиями.

— Он должен был там присутствовать как представитель краковской власти, — ответил Хорст и процитировал письмо Отто Шарлотте: — «Завтра мне придется публично расстрелять 50 поляков». Не «я рад их убить» или «хочу их убить»: он пишет, что ему приходится это делать. Из немецкого текста это совершенно ясно.