17 ноября 1974 года Лем участвовал в телепередаче «Один на один» – ток-шоу с элементами спектакля, причем за сценографию отвечал лучший иллюстратор его книг Даниель Мруз, а ведущим, который транслировал вопросы зрителей, выступал 36-летний шеф редакции культуры Польского телевидения Януш Ролицкий. Судя по отзывам в прессе (почти сплошь негативным), вопросы касались исключительно беллетристики Лема и его мнения о внеземной жизни, НЛО и о будущем, а богатство декораций оказалось смазано отсутствием у большинства зрителей цветных телевизоров. Писатель, к разочарованию аудитории, оказался скептиком, а вовсе не витающим в облаках мечтателем – впрочем, с чувством юмора. Между прочим, рассуждая о визите инопланетян, сослался на братьев Стругацких, согласно которым если бы пришельцы высадились на Земле, то лишь случайно и нами бы вообще не заинтересовались (чувствовалось влияние «Пикника на обочине», который Лем прочел незадолго перед тем)[894]. Стоит отметить отзыв Ядвиги Скаржиньской в «Тыгоднике повшехном» – та атаковала Лема за «бесцеремонный отказ» от самой мысли, что бытие может опираться не на «материальную базу». «На мой взгляд, вопрос был поставлен неверно, поскольку речь идет не о возможности, а о необходимости, – писала Скаржиньская. – В организации Вселенной, ее порядка, опирающегося на законы природы, есть мысль, есть мудрость, которые указывают на нематериальный, трансцендентный источник своего происхождения. Этим источником не может быть мертвая материя. К сожалению, человеческое мышление, хотя уже имеет немалые достижения в познании тайн Вселенной, не всегда может это заметить по рассыпанным в ней следам. Можно ли допустить, чтобы они вели в никуда?» – негодовала корреспондентка католической газеты, словно жила не в стране советского блока, а в довоенной Польше[895].

В декабре 1974 года Лем вновь засел за свой долгострой – детектив «Насморк», а еще купил первый цветной телевизор – «Рубин». Апатия его, однако, продолжалась: он отказывался ехать на научные семинары о собственном творчестве и даже обычные путешествия его больше не привлекали, писалось ему тоже с трудом[896]. Кто знает, быть может, получи он Нобелевскую премию, это придало бы ему сил, но награда ушла двум шведам – Харри Мартинсону и Эйвинду Юнсону. И самое досадное, что этого нельзя было списать на нелюбовь академиков к фантастике, ибо Мартинсон прославился как раз фантастической поэмой «Аниара».

В августе 1974 года скончался Эугениуш Квятковский – довоенный вице-премьер, живое напоминание о польском Львове и маршале Пилсудском, о Варшавской битве и стране, растерзанной соседями. Квятковский был родом из Кракова и умер там же, в последний путь его провожал кардинал Войтыла – прямо как в старые добрые времена, когда духовенство хоронило политиков! Теперь-то уж точно можно было сказать: прежняя Польша ушла и больше не вернется. Квятковского не стало 22 августа – как раз в этот день Лем написал Урсуле Ле Гуин то самое покровительственное письмо, после которого американка замолчала. Лем, конечно, не мог этого предугадать, его тогда занимало настроение другого американца – Канделя. «Кажется, пока мои книги не вызвали большого потрясения в Соединенных Штатах, – писал он ему 26 августа. – Возможно, отсутствие заметного резонанса разочаровало вас, что меня совсем не удивило бы. Но было бы фатально, если бы это обстоятельство разрушило ту искренность, которая между нам установилась»[897]. Невзирая на свою апатию, Лем отчаянно рвался на американский рынок! А тем временем в США над ним сгущались тучи. В сентябре крайне ценимый им Филипп Дик, перманентно пребывая в наркотическом дурмане, написал в ФБР донос, в котором заявил, что писателя Лема вообще не существует – дескать, это провокация КГБ для коммунистического растления американского общества[898]. ФБР не отреагировало на письмо, но в начале следующего года Лем сам дал повод для нападок, опубликовав статью о научной фантастике во «Франкфуртер альгемайне цайтунг». В статье содержались дежурные для Лема упреки, предъявляемые этой литературе за безжизненные диалоги, китч и псевдонаучную чепуху. Но главное – Лем там высмеял бюллетень Американской ассоциации писателей-фантастов, той самой организации, куда его недавно приняли. Статью быстро перевели с немецкого на английский (притом что Лем писал ее по-польски), сократив на четверть и добавив к заголовку слова о «худшей литературе мира». Этот вариант сначала появился в Atlas World Press Review, а затем – в органе самой ассоциации писателей-фантастов Forum. Это вызвало скандал. По случаю вспомнили и текст Лема двухлетней давности «Science-fiction: безнадежный случай – с исключениями», который также сначала увидел свет на немецком, а затем на английском (в SF Commentary)[899]. На страницах «Форума» завязалась горячая дискуссия относительно того, как теперь поступить с Лемом.