Тем временем с подачи главного редактора «Выдавництва литерацкого», 44-летнего Анджея Кужа (выпускника Высшей партийной школы в Москве и Института общественных наук при ЦК ПОРП), Лем взялся курировать серию книг «Станислав Лем рекомендует». Первыми плодами этой деятельности, вышедшими уже в 1975 году, стали сборник Грабиньского «Необыкновенные рассказы» и «Убик» Филиппа Дика. Но вместо благодарности от американца Лем получил новые обвинения, поскольку тот не понимал особенностей социалистической экономики и решил, будто поляк напечатал его произведение в своем издательстве и не поделился деньгами[900]. А в конце года Лем разругался еще и с Терлецким, которому не понравился выбор книг, рекомендованных Лемом: писатель и журналист обменялись колкими статьями в прессе[901]. Лему было невдомек, что Терлецкий уже давно строчит на него доносы в Службу безопасности (впрочем, как и на других писателей).

В феврале 1975 года на очередном съезде СПЛ опять разгорелись страсти вокруг цензуры. С трибуны зачитали письмо одного из писателей, который оправдывался в своем решении опубликовать книгу за рубежом. Лояльные власти литераторы обрушились на него с обвинениями в измене родине. В ответ подняли голос оппозиционеры, в том числе Щепаньский. Они выступали так смело, что за спиной сидевшего в зале министра культуры кто-то из лоялистов прошептал: «Нужен Дзержинский, чтобы расстрелять парочку делегатов». Остроты добавило отравление Херберта, которого прямо со съезда увезли в больницу. Поэт был уверен, что это дело рук госбезопасности, но его подняли на смех. Херберт же был так потрясен произошедшим, что никогда более не участвовал в жизни СПЛ[902].

Под впечатлением съезда и прочитанной в парижской «Культуре» статьи о политической оппозиции в Польше Щепаньский 10 марта 1975 года записал в дневнике: «Неаутентичность процессов, обусловленных отсутствием суверенитета, давлением чужих интересов, определяемых идеологией, в которую никто не верит, и борьбой за власть, складывается в политическую действительность, столпом которой является цензура. Цензура – альфа и омега этого строя, а наши с ней бои не имеют никаких шансов на успех»[903]. И как подтверждение этих слов – запись 22 сентября того же года: «[Лем] грезит о том, как будет вешать цензоров»[904].

Вообще говоря, Лему-то не приходилось пенять на цензуру. Ему позволяли печатать такое, о чем другие не смели и мечтать. И он не сидел годами без публикаций. Как раз в 1975 году переиздали «Философию случая» и «Высокий Замок», а «Выдавництво литерацке» выпустило очередной сборник его публицистики – «Критические статьи и эссе» (Rozprawy iszkice)[905]. Примерно на треть тот состоял из текстов, уже изданных в предыдущих сборниках. Первая часть была посвящена литературе вообще, во вторую вошли статьи о разных писателях и их произведениях, третья включала рассуждения о техническом прогрессе и о будущем. Одновременно в «Иностранной литературе» напечатали отрывок из «Абсолютной пустоты», а сам Лем с энтузиазмом занимался составлением серии «Станислав Лем рекомендует» – в частности, даже не читая, хотел опубликовать там «Миллиард лет до конца света» братьев Стругацких и обиделся, когда узнал, что младший из братьев, Борис, уже предложил роман издательству «Искры», самолично доставив его в Варшаву (Лем жаловался на это Нудельману весной 1975 года).