Парадоксально, но именно эти успехи заставляли Лема страдать. Он упорно отказывался подписывать разные декларации диссидентов, которые ему доставлял Щепаньский, «как обычно, объясняя все убедительными аргументами, но нам обоим было неприятно и неловко», – отметил как-то в дневнике приятель. В январе 1978 года Лем даже представил ему письменное объяснение своего поведения. «Я первый раз видел его в таком волнении. Комментируя текст, он почти плакал», – записал Щепаньский[978]. Лем всей душой сочувствовал диссидентскому движению, в котором участвовали его друзья, видел репрессии, обрушивавшиеся на них, и ненавидел себя за то, что стоит в стороне. Он, который терпеть не мог коммунистов, вынужден был давать бодрые интервью лживой польской прессе, в которой заправляли люди покроя Махеека и Вильгельми, и тем самым невольно участвовал в ее разлагающей работе, поддерживая иллюзию, будто в ПНР все в порядке. А окунись он в диссидентскую деятельность, вмиг утратил бы то благополучие, которого старательно добивался, – не только материальное, но и душевное. Начались бы задержания по идиотским поводам, обыски, угрожающие звонки по телефону, не говоря уже о проблемах с деньгами. Решиться на это он не мог, но и оставаться спокойным, когда карали его друзей, не мог тоже. Отсюда депрессия и углублявшаяся русофобия. Ведь если бы не Советский Союз с его «доктриной Брежнева», ничего этого не было бы.

Что интересно, понимали все это и представители власти. Так, в мае 1977 года произошел обмен мнениями между Вильгельми и министром культуры Юзефом Тейхмой. Вильгельми полагал, что «творцов следует прежде всего покупать, по-разному, но покупать – деньгами, машинами, квартирами, дачными участками, разрешениями охотиться на глухарей и т. д.» Его начальник, однако, был настроен скептически: «К сожалению, хоть это и эффективный метод, те, кого мы покупаем, ненавидят нас сильнее всех и не привлекают на нашу сторону других»[979].

А жизнь вдруг подкинула Лему подарок, словно компенсируя давнюю несправедливость. Наконец-то – через тридцать лет после написания! – обратила на себя внимание «Больница Преображения», переизданная в качестве отдельного произведения. В медицинской газете Służba zdrowia («Служба здровя»/«Служба здравоохранения») подробный разбор книги представил 46-летний поэт и врач Ежи Кос[980]. Вроде бы малозначительный факт (на фоне других успехов Лема), но книгой заинтересовался 42-летний кинорежиссер Эдвард Жебровский, который спустя год сделал на основе романа фильм, ставший одним из заметных явлений польской кинематографии. И, разумеется, Лему фильм не понравился: слишком далеко от оригинала и от исторической достоверности (будто в оригинале с исторической достоверностью было все в порядке). А еще он остался недоволен, что ему заранее не показали сценарий[981].