Видно, что Лем пребывал в остервенении, отчего времена Гомулки теперь казались ему не такими уж плохими (откуда и происходит абсурдное заявление, будто цензура раньше была мягче). Но, конечно, разница между затхлой атмосферой в Польше и свободой демократического мира не могла не лишить его душевного равновесия. Заодно Лем написал и Урсуле Ле Гуин, сообщив ей, что после своего выступления в защиту Бараньчака на торжественном мероприятии в честь 20-летия «Выдавництва литерацкого» остался без издательства и что письма, приходящие ему из-за рубежа, просматриваются. Писательница в ответном письме рассказала, что на одном из семинаров, который вела со студентами, поведала о положении писателей в соцлагере, вызвав острую реакцию у одной из учениц – марксистки, которая ни в какую не хотела верить словам Ле Гуин[985].

Лем тем временем развлекался в капиталистическом мире: свозил семью на остров Зюльт (где располагался популярный морской курорт) и посетил Австрию – в частности, погостил в Вене у Франца Роттенштайнера. 28 августа 1977 года Щепаньский записал, что Лем уже готов остаться в ФРГ: «В Берлине познакомился с какими-то львовянами, и его охватила львовская ностальгия. Это та идеальная Польша – Польша детских воспоминаний, странной истории, так и не исполнившихся и по-прежнему не умирающих надежд»[986]. Однако в октябре Лем вернулся из ФРГ – «полный отвращения к материализму немцев, проклинающий их тупость, разгоряченный своими успехами»[987].

Что так раздосадовало Лема? К своему ужасу, он обнаружил, что чуть не вся немецкая интеллигенция ударилась в марксизм (от пресыщенности, конечно), а если и встречаются консерваторы, то сплошь идиоты, разглагольствующие на тему, можно ли считать Холокост исключительным явлением на фоне преступлений сталинизма и маоизма. Лем был вне себя. Он считал, что западное общество не ценило своего благополучия, заигравшись такими вещами, да и само это благополучие писателя тоже бесило, особенно среди немцев (спрашивается: кто же проиграл войну?). Наконец, его раздражала коммерциализация западной культуры. «Недавно я держал в руках „Контакт“ Карла Сагана – того астрофизика, который вместе со Шкловским организовывал сотрудничество США и СССР по вопросам CETI, – писал он Нудельману десять лет спустя, уже находясь в эмиграции и наблюдая западный мир во всей красе. – За этот „Контакт“ Саган получил 2 миллиона долларов авансом, а ведь это не имеет никакой ценности ни как Литература, ни как Собрание Гипотез (о других цивилизациях). Дешевый китч и клише: героиня-ученый, потому что Women Liberation. Контакт с Чужими – это контакт со Сверхъестественным миром (там живут умершие). И полным-полно пустословия. А это написал известный астрофизик! Что тогда говорить об уровне „обычных“ бестселлеров <…> Австрийский критик сравнил мой „Глас Господа“ с книгой Сагана, чтобы сказать, насколько моя книга лучше на интеллектуальном уровне; но Саган пошел в сотнях тысяч экземпляров, а „Глас Господа“ – парой тысяч (в США, конечно)»[988].