Можно сказать, что в 1992 году Лем объявил церкви войну. Уже в августе 1992 года в «Тыгоднике повшехном» он заявил, что «церковь потерялась в современном мире», но тут же получил отпор в варшавской газете Przegląd Katolicki («Пшеглёнд католицки»/«Католическое обозрение»), где ему указали, что христианские ценности никуда не делись, он сам, Лем, ими руководствуется, а церковь делает что может, чтобы улучшить мир[1249]. В сентябре 1992 года на страницах «Тыгодника повшехного» вышли полемические статьи Лема и заведующего кафедрой взаимоотношений науки и веры философского факультета Люблинского католического университета, епископа Юзефа Жициньского, о приросте населения и загрязнении среды. Анализируя их, Щепаньский заметил, что «морально-религиозные возражения» священника «не предлагают никакой альтернативы» предложениям Лема по искусственному регулированию численности населения[1250]. А Лем в знак протеста отказался сотрудничать с «Тыгодником повшехным» (потом, правда, передумал).
В ноябре 1992 года Лем снова поддел церковь: «У нас полная дезориентация, в некоторым смысле у нас слишком много свободы… Исключая нового цензора – церковного, – можно все, а если можно все, то ничего нельзя <…>». И добавил, что в Польше кругом одна глупость. «Раньше мы эту глупость относили на счет Москвы: „Это они сделали, они придумали“. А теперь?»[1251] 9 апреля 1993 года Лем прошелся по бывшим диссидентам, заявив, что кое-кто, борясь с «большевией», сам впитал в себя ее черты, только теперь вместо марксизма применяются так называемые христианские ценности, которые норовят воплотить в форме нового тоталитаризма (прозорливое замечание, учитывая грядущую эволюцию партии «Право и справедливость»). На это ему ответили в одном из католических органов, обвинив самого Лема и ему подобных интеллигентов в стремлении навязать «просвещенный тоталитаризм» образца «Нового прекрасного мира»[1252]. К январю 1997 года отношения писателя с редколлегией «Тыгодника повшехного» так накалились, что Лем задумался о новом уходе из-за «антидемократической поддержки добродетели насилием»[1253]. Наконец, 22 апреля 1997 года это случилось. Поводом стал критический отзыв 39-летнего шефа отдела религии еженедельника, ксёндза Януша Поневерского, на текст Лема об абортах. В результате писатель отказался от постоянной рубрики в газете[1254].
В сентябре 1993 года, незадолго до очередного дня рождения, у Лема взяла интервью «Политика», в то время считавшаяся уже не островком либерализма в однопартийной диктатуре, а журналом посткоммунистов. Теперь Лем бил в колокола по поводу доступности информации. Раньше люди могли не знать о каких-то злодеяниях (или делать вид, что не знают), а теперь этим уже не отговоришься. Регулярно наблюдая за кровавыми зрелищами по телевизору (например, в репортажах из Сомали и бывшей Югославии), люди привыкают к ним и перестают воспринимать как нечто недопустимое[1255]. Вообще относительно Боснийской войны Лем держался радикальной позиции: «Разбомбить Белград, разбомбить Загреб, тогда закончится война». А кому разбомбить? НАТО, конечно. Больше-то некому. Поэтому он негодовал на бездействие этого блока, мрачно пророча, что, даже если Польшу туда примут, толку будет мало[1256]. Отсюда бралась его позднейшая поддержка Иракской войны.