Между прочим, фрагмент продолжения «Так говорил… Лем», изданный в одной из газет, разъярил Анджея Кужа – бывшего директора «Выдавництва литерацкого», – который наконец узнал, что думал писатель о печальном конце серии «Станислав Лем рекомендует». Куж немедленно написал в газету, что никогда не отказывался печатать «Волшебника Земноморья» в переводе Бараньчака, – это Лем обиделся на Дика и на «психически неуравновешенную» Урсулу Ле Гуин, а он, Куж, всячески защищал Лема, в том числе от некоторых хамов из издательства, хотя Лем и сам не отличался деликатностью, о чем ему, Кужу, говорили еще его мать и тетка, хорошо знавшие родителей Лема во Львове. В ответ на этот выпад Лем прислал в газету свое письмо Кужу, написанное в ноябре 1978 года, в котором он как раз объявлял о разрыве сотрудничества с издательством из-за того, что Куж тянул с опровержением обвинений Дика, а еще не стал печатать «Волшебника Земноморья», хотя торжественно обещал это сделать с трибуны съезда СПЛ[1234].

Лем потому еще был так резок с близкими людьми, что тяжело шел на контакт. Однако, проникнувшись к кому-либо доверием, раскрывал душу. В таких условиях любое недоразумение Лем воспринимал как предательство, отсюда брались его «разводные письма». В этом смысле самый жестокий удар ему нанес Чепайтис. 18 ноября 1991 года польская пресса сообщила, что Виргилиюс Чепайтис оказался информатором КГБ. Для Лема это было просто непостижимо. Для Щепаньского тоже. Он даже написал Чепайтису письмо с требованием объясниться. Однако уже в марте следующего года, когда Чепайтис был в Польше (и дал откровенное интервью), Лем пригласил его к себе. И потом приглашал еще несколько раз. На щекотливую тему они не заговаривали[1235]. Учитывая, как легко Лем рвал связи со старыми знакомыми, его отходчивость в данном случае удивительна. Надо думать, Чепайтис сумел представить себя в его глазах не пособником режима, а жертвой (перед Щепаньским он оправдывался тем, что существует разница между тайным сотрудником и информатором). И все же Лем не мог не задумываться, в какой мере литовец передавал в КГБ подробности его жизни.

Истории с Бересем и Чепайтисом, кроме личных неприятностей, наносили Лему и репутационный ущерб. Если в 1989 год он вошел в ореоле антикоммуниста, который никогда не якшался с ПОРП, то уже в следующем году благодаря тексту Береся этот ореол изрядно померк. И дальше становилось только хуже. Поскольку страна пошла совсем не в том направлении, о котором мечтал Лем, очень быстро он разочаровался в политической элите новой Польши и начал сурово ее критиковать. Особенно его нервировало усиление церкви и правых, в которых Лем видел возрождение ненавистной эндеции. И был в этом частично прав. Уже 1 мая 1990 года в Варшаве прошел конгресс польских правых. Его охраняли скинхеды в рубашках со свастиками, вооруженные палками с гвоздями. Анархисты в знак протеста организовали антифашистский марш, который подвергся нападению националистических молодчиков. Тем временем в Кельцах и Лодзи атаковали участников Фестиваля еврейской культуры. Епископат промолчал, словно ничего не заметил[1236]. Зато клир не упускал случая громко требовать запрета абортов и контрацепции (и это в эпоху СПИДа!). «Красные змеи сменились черными», – написал Лем Хелене Эльштейн в июне 1991 года, добавив, что даже римский папа поддался дьявольскому искусу[1237]. Хелена Эльштейн была ему теперь куда ближе, чем ее учитель Колаковский, который, презрев свои ранние труды, вдруг объявил себя католиком. Поэтому Лема очень порадовала книга Эльштейн «Если не верится в Бога…», которой она ответила на книгу Колаковского 1987 года «Если Бога нет…»[1238].