Однако это был не последний удар в том году. 1 октября 1996-го Щепаньский посетил уже очень больного Херберта. Поэт не мог дышать без респиратора, а потому испытывал агрессию ко всем вокруг, особенно к интеллигентам. «Атаковал Лема, Милоша, Колаковского и прочих», – записал Щепаньский[1291]. За что атаковал? За скептическое отношение к патриотам, конечно же. Херберт после своего интервью 1985 года стал настоящим знаменем правых, а потому его тяжелая болезнь вкупе с Нобелевской премией Шимборской вызвала бурные эмоции. Правые подозревали козни либералов, которые якобы не позволили выиграть премию «самому выдающему польскому поэту». Параноидальные настроения рождались из опыта: вот свершилась революция, а ответственности за прошлое никто не понес, – даже напротив: едва Ольшевский заикнулся о расчете с сексотами, его тут же отправили в отставку; в стране опять заправляли левые, выступавшие против польского папы и запрета абортов, и даже Урбан процветал, как и раньше. Или вот еще: бывший «коммунистический пропагандист» Лем в марте 1997 года стал почетным гражданином Кракова, в то время как кандидатура полковника Рышарда Куклиньского, который, рискуя жизнью, в 1981 году поставлял информацию ЦРУ, чтобы спасти Польшу от Советов, утонула в бесчисленных обсуждениях[1292]. Обозлишься тут.
Под раздачу попал и Бартошевский – министр иностранных дел в 1995 году. В декабре следующего года десять профессоров Люблинского католического университета на страницах «Газеты польской» обратились к епископу Эссена с протестом против вручения Бартошевскому награды им. Генриха Браунса за вклад в польско-немецкое примирение и в социальное учение церкви. Причина была та же – критика Бартошевским патриотической традиции. Однако от этого письма немедленно открестились епископат, сенат университета и редакции «Тыгодника повшехного», «Знака» и «Вензи». В общем, страсти кипели.
В жизни самого Лема произошли тогда важные изменения. Во-первых, он завел секретаря – 29-летнего филолога Войцеха Земека, ученика Ежи Яжембского. Во-вторых, умерла теща Лема, Хелена Лесьняк, «которая уже давно вела чисто вегетативный образ жизни», как написал Щепаньский. Под впечатлением этого Лем уже на следующий день простил сына, с которым до того почти три года не общался[1293]. В-третьих, Лем отпраздновал 75-летие, в честь чего разразились здравицами самые разные люди и издания. О дате напомнили как консервативная «Жечьпосполита»[1294], так и либеральная «Газета выборча»[1295]. Большой текст о Леме под заголовком «Между Свифтом и Вольтером» опубликовал его будущий биограф Войцех Орлиньский, в то время – 27-летний журналист, пишущий о культуре[1296]. Кроме того, Орлиньский взял у Лема интервью, в котором упомянул о романе «Осмотр на месте»: нравится ли Лему мир, в котором победила Люзания? «Я хотел проиллюстрировать попперовское противопоставление: закрытое общество – открытое общество, – ответил Лем. – Оказывается, открытое общество далеко не так открыто, поскольку все в нем зависит от денег. Плохо, когда нет других ценностей <…> А что до Курдляндии, идея градоходов или населенных курдлей показалась мне забавной. Там даже те, кого преследуют, некоторым образом этим гордятся. Возьмем, к примеру,