Между тем некоторых рецензентов книга интервью внезапно заставила искать схожие ноты в польской поэзии. Причем удивительным образом это оказывались поэты, чье творчество было близко Лему. «Читая Станислава Лема, Ричарда Докинза и Игоря Новикова, я по-прежнему думал о метафизическом воображении Болеслава Лесьмяна. И мне мерещилось, что я просто разглядываю разные стороны одного мира», – написал в «Тыгоднике повшехном» 49-летний критик Мариан Сталя[1317]. А 52-летний директор издательства «Знак» Генрик Возьняковский усмотрел параллели с Милошем: «Лем – настоящий потомок пессимистического Просвещения в лице его лучшего представителя Джонатана Свифта, и, как этот декан собора Святого Патрика, он тоже мастер иронии, злорадства и мизантропии – и одновременно великий филантроп, быть может мечтающий о том, чтобы „двуногие объекты его наблюдений оказались лучше, чем в сатире“ <…> Поэтому Лему тоже смело можно посвятить последние строки стихотворения Чеслава Милоша „К Джонатану Свифту“»:

Российскому читателю «Мир на краю», возможно, покажется русофобским, однако это не так. Лем держался взгляда Гедройца, что все народы ужасны, и не видел разницы между русскими и поляками: «В аду есть котел специально для поляков, – сказал он в январе 2001 года. – И никто его не сторожит. Потому что, если кто-то попробует вылезти, остальные тут же втащат его обратно <…> Господа Бога спросили однажды: „Когда поляк снова станет папой римским?“ И Он ответил: „Пока я здесь – никогда!“»[1319] Или вот для сравнения: «Если бы у России не было атомного оружия, она бы уже считалась страной третьего мира. Факты говорят сами за себя – уровень жизни, декапитализация, ужасная история с „Курском“ <…> когда Ал Гор хотел исправить свое положение, то взял еврея на пост вице-президента, и это ему помогло. А если бы в Польше кто-то сделал нечто подобное, то оказался бы в позиции проигравшего. <…> Несколько лет назад ко мне приехала группа немецких философов и спрашивала о будущем. Я сказал, что Германию будут осаждать бедняки со всего мира, которые всеми силами постараются в нее проникнуть, а Польша станет протекторатом Ватикана. Ну и пожалуйста: мои прогнозы сбылись»[1320]. При этом Лем по-прежнему очень высоко ставил русскую литературу: «У русских были Толстой и Достоевский, а у нас в лучшем случае Прус, которого я очень ценю и люблю – но куда ему до класса Толстого! А история у них тоже была страшная»[1321]. Он даже находил психологические оправдания для Чеченской войны, которая считалась в Польше концентрированным злом, а исламские боевики изображались в прессе борцами за свободу сродни польским повстанцам XIX века и Армии Крайовой. По мнению Лема, человек вообще агрессивен, и если не может выплескивать свою агрессию на войне, то делает это на улице: «Русским сейчас приходится даже хуже, чем нам, отсюда у них такое удовлетворение, что под предводительством Путина они могут перебить множество чеченцев. Но это же иррационально! <…> Я всегда чувствовал стыд за то, что перед войной мы влезли в Тешинскую Силезию»[1322].