13 апреля 2000 года Щепаньский записал: «В „Газете выборчей“ мой текст о Катыни. Годовщина Катыни отмечается по всей стране. По ТВ с утра памятные торжества. Правительство, армия, Катынские Семьи, общественные организации. Знамена, барабаны, речи. Трудно поверить, что прошло уже 60 лет. И что 60 лет нужно было этого ждать – слов правды»[1346]. 60 лет пришлось ждать слов правды не только о катынском расстреле, но и о погроме в Едвабне. В том же 2000 году бывший диссидент Ян Томаш Гросс, собрав воспоминания евреев, которые пережили Холокост в восточных регионах Польши, издал книгу «Соседи: история уничтожения еврейского местечка». Она произвела эффект разорвавшейся бомбы – ведь Гросс ни много ни мало заявил о соучастии многих поляков в уничтожении евреев. Правые неистовствовали, клир негодовал, а книга, хотя и подверглась критике со стороны историков, вышла в финал литературной премии Нике. Страсти разгорелись такие, что в предательстве обвиняли даже эталонных патриотов, осмелившихся допустить правоту Гросса. Например, под каток попал многолетний шеф польской редакции радио «Свободная Европа» Ян Новак-Езёранский, которого лидер польской эмиграции в США Эдвард Москаль обвинил в сотрудничестве с нацистами и в торговле имуществом убитых евреев. «И это тот самый Москаль, который обе оккупации просидел в мягком кресле в Чикаго», – прокомментировал Щепаньский, тут же опубликовавший в «Газете выборчей» протест против таких измышлений[1347]. Институт национальной памяти, до того занимавшийся изучением преступлений нацизма и сталинизма на польских землях, начал расследование, по итогам которого опроверг некоторые утверждения Гросса (например, касательно числа жертв), однако признал его главный вывод: убийцами евреев в Едвабне были поляки, а не немцы[1348]. Для Лема все произошедшее явилось очередным доказательством порочности польского епископата: «На торжества в Едвабне приехал представитель немецких кардиналов, присутствовал глава польской евангелической церкви, были раввины, был ксёндз Бонецкий (я хорошо его знаю, он крестил мою внучку), наконец, были еще какие-то ветхозаветники, а вот представители польского епископата закрылись в Варшаве и не хотели иметь с этим ничего общего. И меня не удивляет, что Res Publica Nowa написала, будто примас был эндеком, а его отсутствие в Едвабне – просто скандал. Я с этим согласен»[1349].

Лема все это безмерно удручало. Еще в апреле 2000 года, по свидетельству Щепаньского, его переполняли мрачные мысли. Огорчений добавляли семейные неурядицы сына: тот развелся с женой, которая забрала к себе дочь и в нарушение судебного постановления не позволяла Томашу и его родителям видеться с ней. Кроме того, Лем все чаще задумывался о смерти. Он еще пытался шутить, рассказывая, что секретарь подарил ему вечный двигатель, работающий, правда, на батарейках, и писатель решил, что, пока двигатель не остановится, он не умрет. А Земек, зная это, ночами менял батарейки. «В шкафу еще большой запас, так что не тревожьтесь за меня», – хихикал Лем[1350]. И все же здоровье его слабело, друзья умирали один за другим. В 1992 году погибла в автокатастрофе соседка по Клинам, Ноэми Мадейская – приятельница Барбары Лем, психиатр, которая двадцатью восемью годами раньше познакомила Лема и Щепаньского с действием псилоцибина (писатель потом использовал этот опыт в «Насморке»)[1351]. В январе 1999 года умер Турович, в октябре 2001 года – Хойновский, в феврале 2003 года – Щепаньский, в июне 2004 года – Хуссарский, в августе 2004 года – Милош.