Так, сомнения, неудачи, несчастья, уродства – все это переносится лично, скрывается и отмирает, а утверждения, находки, удачи, победы, красота, рождение человека – все это сбегается, как ручьи, и образует силу жизнеутверждения.

Когда я открыл в себе способность писать, я так обрадовался этому, что потом долго был убежден, будто нашел для каждого несчастного одинокого человека радостный выход в люди, в свет. Это открытие и легло в основу жизнеутверждения, которому посвящены все мои сочинения.

Покупка двух коз определила мое сознание. Огород, ягодный сад и две козы с травосеянием на половине участка могут вполне дать минимум средств существования и создать минимальные условия независимости от литературных гонораров.

Второе утверждение – это что я могу теперь устроить жизнь свою с Лялей, как ее надо было устроить с самого начала, и больше для нее, чем для себя. Надо было взять одну Лялю, а тещу оставить, где она жила, на Тишинском, и помогать ей. Теперь я это сделаю: теща будет жить на

618

Лаврушинском, в санаториях, но здесь будем жить только мы с Лялей, и если она не захочет, то пусть живет с матерью, я же здесь буду с Макридой и козами. Но я знаю, Ляля захочет.

Ближайшие дела:

1) Добыть дрова на зиму. <Приписка: Сделано 25 Августа>

2) Отеплить летнюю кухню и весь дом.

3) Проверить страхование.

4) Осенью сделать посадку ягодных кустов и плодовых деревьев.

5) Подготовить участок для травосеяния.

6) Осенью спилить сухие деревья и подготовить материал для маленькой летней дачки на берегу реки (или ремонта у Домаши).

7) Навязать для коз 400 веников. <Приписка: Сделано

8) В Москве достать сухой штукатурки на кухню. Лялина ужасная нервозность исчезнет, как только она будет жить здесь одна со мной.

9) Поехать в Москву с Вас. Ив. и купить все столярные инструменты.

13 Августа. Серия жарких солнечных дней, выходящих по утрам из тумана, продолжается.

В глазах честного коммуниста Мартынова я увидел пионерскую линейку и пошел (вчера) смотреть спартакиаду в пионерском лагере. Увидел множество детей и смотрел долго в их глаза. В этих глазах большею частью я узнавал родителей этих детей, чаще мать, но иногда и отца, узнавал невиданных мною людей в законченно-бытовом обличий на фоне щемящего чувства греха. Редко встречались глаза у детей свои, без отношения к родителям, и тогда становилось радостно и приходило в голову, что все искусство наше образуется вне рода, неожиданно вразрез с наследством родителей

Пионерский парад был зеркалом всей нашей жизни, представляющей на поверхности общественно выученного,