Такие два «царя» живут возле меня, один под горой, Мартынов, самолюбивый калека, и другой на горе <зачеркнуто: Белов>, замечательный музыкант, отлично играющий на плохом инструменте каждый вечер во славу Господа.

Если позвать всех – это значит выкликнуть худших, потому что жулики проворнее честных и скорее добегут. Вот почему людям дают имена и потом в опыте жизни, заключив сырого человека в имя, вызывают не сразу всех, а именами, Петр или Настасья, Иван или Марья, по очереди.

Кроме литературных вещей, в жизни своей я никаких вещей не делал и так приучил себя к мысли, что высокое удовлетворение могут давать только вещи поэтические.

Впервые мне удалось сделать себе дом как вещь, которую все хвалят и она самому мне доставляет удовлетворение точно такое же, как в свое время доставляла поэма «Жень-шень».

В этой литературности моего дома большую роль играет и то, что вся его материя вышла из моих сочинений и нет в нем даже ни одного гвоздя несочиненного.

Так мое Дунино стоит теперь в утверждение единства жизни и единства удовлетворения человека от всякого рода им сотворенных вещей: все авторы своей жизни, и всякий радуется своим вещам.

626

Я очень хорошо помню, что при выборе места для дома учитывал близость к дому отдыха, где люди живут незанятые. Теперь благодаря этому в моем доме гости бывают, как в наше далекое время: это просто настоящие гости, а не люди, оторванные от дела, похожие на растения, выдернутые прямо с землей.

Вчера у меня были Штейнгауз Лавр Николаевич и Елена Васильевна, была доктор Анна Ивановна Михеева и еще, и еще кто-то, забыл.

19 Августа. Спас Преображенье.

Сегодня утром я заметил почему-то с удовольствием легкий налет от внутреннего нашего дыхания на холодной поверхности стекла. Через некоторое время солнце пробилось через серые тучи, и я понял, что удовольствие мое от пара на стекле было предчувствием солнца, как это бывает при начале осени.

Четвертый том Шолохова начал читать с той радостью, которая так прекрасно побеждает тревогу перед встречей соперника. У меня эта тревога связана отчасти и с тревогой за свой образ мыслей: есть какое-то поведение в основе моего писательства, и оно мне до того ясно, что навертывается тема: искусство как поведение.

Но в советских повадках писателей есть что-то враждебное этому поведению, и я это враждебное считаю препятствием росту настоящего таланта. Если же, однако, случится, что талант явится в этих условиях, то может оказаться, что я просто отстал от времени и не могу понять нового времени. Конечно, я могу себе представить, что талант какой-нибудь прорвется и, как скакун, перелетит препятствие. Но чтобы при общем рукоплескании, как триумфатор вроде Фадеева, мог явиться настоящий писатель – этого я не допускаю. Вот почему я был очень доволен, когда, просмотрев «Молодую гвардию», понял, что это не искусство.