В науке есть чары не меньшие, чем в искусстве, отвлекающие личность человека от конкретных условий добродетели (творчества добра) в том смысле, чтобы служить лучшему всех людей, как себе самому. Так мы долго жили в чарах науки, создавшей нам мираж прогресса.

Идол прогресса как добра вырастал как стимул экспансии, удовлетворением себя движением вширь. Теперь этому идолу верят разве только люди, ограничивающие себя каким-нибудь делом: больше сделал, значит, больше в карман положил, и значит, стало лучше.

Больше людей, больше потребностей, больше дела, и так все лучше и лучше. В этом и теперь вера Америки. Но что-то случилось, что-то потрясло эту веру, какая-то причина вызвала в свет коммунизм как ограничение чувства лучшего в движении. Машина человечества остановилась перед какой-то преградой.

17 Августа. Со вчерашнего дня на сегодня передался «осенний мелкий дождичек». Сижу и лежу с ожогом ноги. Весь извелся.

18 Августа. День в ночь и ночь в день передают дожди. Сижу прикованный к стулу или кровати. Заботы, охоты, печали и радости – все прошло. Болтнул Ляле с горя:

– Вот и радость жизни, благодаря которой я <вымарано: и при большевиках> как писатель получил всеобщее признание. Кто знает? А может быть, я невольно являлся провокатором: завлекал людей в жизнь, и они от жизни

623

получали одну скорбь. Я им обещал радость, они же получали страдание.

– А я всегда так говорила, всегда так думала: жизнь есть скорбь, я об этом молчу теперь только из-за тебя.

Она это сказала на ходу и вышла укладывать мать.

Тысячи мыслей пронеслись у меня в голове, и о смертной печали человека, и о радости любви и рождения, и о буддизме, и о прекращении рода человеческого, как в «Крейцеровой сонате» Толстого, и о «Черном лике» православия, и о светлом христианском Воскресении, и о силе внутреннего человека, которой предстоит теперь сделать выбор между атомной энергией на уничтожение жизни и на ее восстановление, и о своем романе, где 80-летняя старуха Мироновна для жизни встает из гроба, и о бедной моей Ляле, прикованной к постели матери и мечтающей о путешествии в солнечную страну Армению. Все, все, чем живу в своих писаниях, промелькнуло, и когда Ляля вернулась, я ей ответил:

– С твоим пониманием жизни можно только определить себя на уход за старухами.

Таким людям, как Ляля (и то же ее мать), не хватает профессии, определяющей жизнь в ее необходимости и в ее смысле, и в радости. Лялина любовь ко мне на 3/4 держится тем, что в уходе за писателем, в дело которого она верит, она возомнила или открыла себе профессию мастера любви. Так выходило раньше огромное большинство женщин в профессию жен, домохозяек и матерей. Ляля возвращается к этой «профессии» при условии выхода своего из женского стада матерей в небывалое (она служит во мне небывалому).