Но КГБ еще не решился выпустить меня из поля зрения, и все время, что я находился в посольстве, продолжал атаковать с помощью различных ложных обвинений, то и дело появлявшихся в советской печати.

Какой печальный финал моей работы в Союзе! Я посвятил такую большую часть моей профессиональной деятельности проблемам советско-американских отношений, а теперь, похоже, не смогу уже заниматься этим. Я буквально чувствовал себя больным после заявления представителя МИДа, Геннадия Герасимова, о том, что моя поездка на атомную электростанцию в Ново-Воронеже в июне 1983 года была предпринята с целью шпионажа. К счастью, насмешливо-агрессивное отношение Дика Комза ко всему этому потоку лжи и инсинуаций способствовали тому, что я легче переносил все уколы и удары.

— Никогда не забывайте, — любил повторять он, — это дела политические, а отнюдь не юридические…

Через несколько дней после моего выхода из тюрьмы стало очевидным, что борьба разгорелась и в Вашингтоне. Сторонники твердой линии в Конгрессе и в Министерстве юстиции стояли за то, что Захарова нужно судить. Прагматики в Госдепартаменте и Совете национальной безопасности склонялись к политическому компромиссу по типу Энгера — Черняева — Кроуфорда. Однако этот прецедент вызывал у меня беспокойство по той причине, что тогда Кроуфорда все же судили в Москве и признали виновным. Подобному исходу я был готов решительно противостоять, тем более, после того, как узнал, что ЦРУ преподнесло советским властям необходимые для этого свидетельства чуть ли не на блюдечке. Я не был ни в чем виновен и имел полное право на то, чтобы все дело против меня было прекращено без всяких условий. Это мы с Комзом дали ясно понять нашему Госдепартаменту в секретной телеграмме, отправленной из Москвы 15 сентября. В ней мы настаивали также, чтобы в переговоры включили и решение дела, затеянного КГБ против профессора Гольдфарба.

Руфь и я пришли к выводу, что, если суд надо мной все же состоится, надо сделать все, чтобы превратить его в фарс. Мы составили план защиты от всех возможных советских поклепов, написали заявление для прессы, чтобы распространить его позднее, если будет объявлено о привлечении меня к суду. Мы решили с ней, что я откажусь от всякого участия в суде любого уровня, даже если меня захотят отправить туда с помощью американских морских пехотинцев, несущих службу по охране посольства.

Все эти планы и решения я громогласно объявлял перед стенами нашей комнаты, а также в разговорах по телефону с заграницей, которые, конечно, тоже прослушивались.