В тот же понедельник, до полудня, я решил в последний раз пойти на могилу Александра Фролова.

Было сумрачно и сыро, чувствовалось приближение холодов. Могилы были усеяны желтыми листьями. Я купил несколько хризантем у частного торговца и медленно пошел вдоль аллеи, окаймленной деревьями. У меня было такое ощущение, что теперь пришел мой черед ехать в ссылку, мой черед прощаться с Фроловым и со всей Россией… Да, я как бы обращал слова прощания к члену семьи, которого больше никогда не увижу — так старый казак Макаров махал рукой фроловскому возку, пока тот не скрылся от него за поворотом, навеки покидая сибирские края.

Останки, лежащие в могиле, обрели для меня плоть и кровь. И кого, как не КГБ, должен был я благодарить за то, что мог полнее ощутить и прочувствовать жизнь Фролова. Побывав в тюремном заключении, пусть и недолгом, я понял, казалось мне, суть его борьбы за существование, как никогда раньше. О таком понимании я не мог и мечтать в ту пору, когда стоял здесь же, у могилы, слушая, как Святослав Александрович читает мне стихи. Еще яснее увидел я звенья, что связывают мою жизнь с жизнью Фролова.

Если бы Фролов не был декабристом, наверное, никогда бы я в такой степени не заинтересовался историей его жизни. И если я бы не расширял свои поиски материалов о нем, меня бы, возможно, не приметил и не арестовал КГБ. А если бы Фролов не пережил своей каторги и ссылки в Сибирь, я не стоял бы сейчас у его могилы на Ваганьковском кладбище…

Две жизни, — пришла мне в голову мысль, когда я клал цветы на могилу, — но всего одна Россия. Одна Россия, жестокая и великодушная…

К часу дня я вернулся в посольство, а через полчаса мне позвонил Дик Комз.

Дело можно было считать законченным. Через три часа мне и Руфи надо было уже выезжать, чтобы успеть на вечерний самолет до Франкфурта. Тогда 30 сентября мы сумеем вылететь в Вашингтон.

Я пытался узнать подробности соглашения у Комза, но тот отказался рассказать их мне… Наш отъезд, сказал он мне, должен произойти тихо, с тем чтобы президент Рейган, проводящий кампанию по выборам республиканцев в Конгресс, мог сделать свое сенсационное заявление об этом во время выступления в Конгрессе.

Все мое журналистское существо сопротивлялось этому: как не поделиться новостью с московскими коллегами?! Подозревая, что нечто важное должно вот-вот произойти, они все равно бомбардировали посольство телефонными звонками. Руфь сказала, что будет нечестно, если мы уедем, не поставив в известность друзей и знакомых. Я с ней согласился. Кроме того, я хотел, чтобы представители прессы услышали и записали в аэропорту мое последнее обращение к правительству, которое причинило мне столько страданий в последний месяц.