Хотя 30 декабря 1938 г. он и заявил в The Daily Telegraph о том, что, будучи «правильным английским патриотом», он перестал поддерживать Франко после того, как Германия и Италия вмешались в гражданскую войну, через два года в разговоре с герцогом Альба, послом Франко в Лондоне, он скажет нечто совершенно другое. За обедом (как зафиксировано у Кадогана) Черчилль сообщил герцогу: «Мы стремимся к наилучшим и самым дружественным отношениям с вами, и, если в будущем они изменятся к худшему, можете быть уверенными, что это произойдет не по нашей вине. Мы полны решимости – и я лично вмешивался в решение этого вопроса – оказывать помощь в снабжении Испании, насколько хватит наших сил».

В своих мемуарах о Второй мировой войне Черчилль предлагает еще одну версию: «В этом конфликте я придерживался нейтралитета. Естественно, я не был на стороне коммунистов. Как мог бы я быть на их стороне? …Будь я сам испанцем, они убили бы меня, мою семью и друзей». С какой стати, спрашивается? А с такой, пишет он, что испанское правительство «находилось в руках самых радикальных революционеров». Это было не так, и уж совершенно точно это было не так на начальной стадии конфликта{171}.

Говорить с Черчиллем об Испании, пишет Дин Ачесон, госсекретарь США, было утомительно, но «роль, сыгранная мистером Черчиллем… стала для меня первым опытом того, что будет еще не раз повторяться на протяжении следующего десятилетия: относительно слабый союзник, который своими решительными, нередко безрассудными шагами изменяет действия более сильного союзника, несущего весь груз ответственности, и даже препятствует им». Генерал де Голль продемонстрирует то же самое, как и Ли Сын Ман в Корее.

После смерти Франко в 1976 г. испанское правительство реализовало «пакт Монклоа»[179], подразумевавший «прорыв к демократии». Были легализованы политические партии и профсоюзы, что стало несомненным ударом для определенных слоев испанской буржуазии, поскольку они предпочитали диктатуру. На протяжении четырех десятилетий испанский капитализм развивался, а в последние пятнадцать лет режима Франко он, благодаря «чрезвычайному положению», достиг стадии процветания. Именно подавление рабочего класса в этот период питало «экономическое чудо» – с показателями экономического роста в японском стиле. Да, годы с 1964-го по 1971-й отмечены выдающимся ростом. Благодаря Франко испанские промышленники теряли из-за забастовок всего лишь от двадцати до двадцати пяти минут на одного рабочего в год». На протяжении сорока лет государство посылало вооруженную полицию на заводы, чтобы терроризировать и арестовывать бастующих. Оно запретило рабочую оппозицию и упекло в тюрьмы всех несогласных. Чтобы легализовать свою экономическую мощь при новом политическом гегемоне, испанским капиталистам для диалога понадобились свободные профсоюзы. Но одновременно они цеплялись за прочие привилегии прошлого, которые вряд ли можно было выдать за элементы развитой буржуазной демократии.