Вдруг вся эта кошмарная картина исчезла. На ее место пришло видение, казавшееся поистине прекрасным и светлым: полное завершение войны в результате одного или двух сильных ударов. Мне самому сразу же пришла мысль о том, что японский народ, мужеством которого я всегда восхищался, может увидеть в появлении этого почти сверхъестественного оружия предлог, который спасет его честь и избавит его от необходимости гибнуть, сражаясь до последнего человека.

Когда Черчилль в январе 1953 г. прибыл с визитом в Соединенные Штаты, чтобы присутствовать на прощальном ужине Трумэна, он вряд ли сильно удивился, обнаружив, что после ужина Дин Ачесон приготовил «пародийное судилище» в его честь в Белом доме. Черчилль угодил на скамью подсудимых за военные преступления – по обвинению в пособничестве применению ядерного оружия. Президент Трумэн, срок которого подходил к концу, избежал того, чтобы оказаться прикованным наручниками к Черчиллю, поскольку он был нужен в роли председателя суда. Этот случай был позднее описан в мемуарах дочери президента. Была ли это просто легкомысленная шутка над страшным военным преступлением, или же таким образом они пытались устроить что-то вроде коллективной терапии? Мучили ли Ачесона по-прежнему угрызения совести? Независимо от причины, эпизод небезынтересный. В приводимом ниже рассказе Маргарет Трумэн, как он передан у Ричарда М. Лангворта, слова Черчилля выделены курсивом:

Во время наших последних недель в Белом доме с визитом прибыл премьер-министр Черчилль. Мой отец устроил в его честь небольшой мальчишник, на который пригласил министра обороны Роберта Ловетта, Аверелла Гарримана, генерала Омара Брэдли и госсекретаря Дина Ачесона. Все пребывали в приподнятом настроении, особенно папа. Внезапно мистер Черчилль повернулся к нему и сказал: – Господин президент, я надеюсь, у Вас припасен ответ для того часа, когда мы с Вами предстанем перед апостолом Петром и он скажет: «Как я понимаю, вы оба ответственны за то, что сбросили атомные бомбы. Что вы можете сказать в свое оправдание?» Роберт Ловетт сказал: «Премьер-министр, Вы уверены, что этот вопрос Вам зададут в том же месте, что и президенту?» – Ловетт, мое огромное уважение к Создателю этой и бессчетного количества других вселенных вселяет в меня уверенность в том, что Он не осудит человека, не выслушав его позиции. Ловетт: «Это так, но Ваше слушание вряд ли начнется в Верховном суде или непременно в том же зале, что и слушание президента. Это может быть совсем другой суд, расположенный очень далеко оттуда». – Я в этом не сомневаюсь, но, где бы он ни происходил, он будет вестись в соответствии с принципами английского общего права. Тут в разговор вступил Дин Ачесон, который любил подкалывать Черчилля в связи с уменьшившейся ролью Великобритании: «Не будет ли подорвано Ваше уважение к Создателю этой и других вселенных, если Он вдруг решит перенести юридический процесс на какой-нибудь малюсенький остров в крошечном мире в одной из вселенных поменьше?» – Ну, дело будет рассматриваться судом присяжных, это точно. Ачесон: Oyez! Oyez![181] Господин судебный пристав, не составите ли Вы список присяжных по делу об иммиграции Уинстона Спенсера Черчилля? Каждый из гостей взялся играть какую-нибудь историческую роль, пишет Маргарет Трумэн. Генерал Брэдли заявил, что он – Александр Великий. Другие взяли себе роли Юлия Цезаря, Сократа и Аристотеля. Премьер-министр отказался включить в состав жюри Вольтера (тот был атеистом) или Кромвеля (потому что тот не верил в верховенство закона). Затем мистер Ачесон вызвал Джорджа Вашингтона. Это для мистера Черчилля было уже чересчур. Он видел, что положение складывается не в его пользу: – Я отказываюсь от суда присяжных, но не от принципа неприкосновенности личности. Вам не удастся засунуть меня в первую попавшуюся черную дыру. Они проигнорировали его замечание и продолжили подбор присяжных. Папа был назначен судьей. Дело было рассмотрено. Премьер-министр был оправдан{174}. Во время своего визита мистер Черчилль признался папе, что слабо представлял его в роли президента, пришедшего на смену Франклину Рузвельту. «Я сильно ошибался в Вас, – сказал премьер-министр. – С тех пор никто, кроме Вас, не сделал столько для спасения западной цивилизации»{175}.