Не понимая ничего, я спросил Львова, что значит эта энигма и что требуется, собственно говоря, от меня? «Только довести об этом до сведения министров кадетов». – «Но, – сказал я, – едва ли такие анонимные указания и предупреждения будут иметь какое бы то ни было значение в их глазах». – «Не расспрашивайте меня, я не имею права ничего добавить». – «Но тогда, повторяю, я не вижу, какое практическое употребление я могу сделать из Вашего сообщения». После некоторых загадочных фраз и недомолвок, Львов наконец заявил, что будет говорить откровенно, но берет с меня слово, что сказанное останется между нами, «иначе меня самого могут арестовать». Я ответил, что хочу оставить за собой право передать то, что узнаю от Львова, Милюкову и Кокошкину, на что он тотчас же согласился.

Затем он мне сказал следующее: «От Вас я еду к Керенскому и везу ему ультиматум [курсив мой. – А. К.]: готовится переворот, выработана программа для новой власти с диктаторскими полномочиями. Керенскому будет предложено принять эту программу. Если он откажется, то с ним произойдет окончательный разрыв, и тогда мне, как человеку, близкому к Керенскому и расположенному к нему, останется только позаботиться о спасении его жизни». На дальнейшие мои вопросы, имевшие целью более определенно выяснить, в чем же дело, Львов упорно отмалчивался, заявляя, что он и так уже слишком много сказал. Насколько я помню, имя Корнилова не было произнесено, но, несомненно, сказано, что ультиматум исходит из Ставки. На этом разговор закончился, и Львов поехал к Керенскому. Насколько можно судить из тех сведений, которые впоследствии были опубликованы, Львов в этом первом разговоре с Керенским совсем не выполнил того плана, о котором он мне сообщал… О разговоре своем я в тот же вечер сообщил Кокошкину, а также и другим нашим [т. е. от партии кадетов] министрам (Ольденбургу и Карташову), с которыми виделся почти ежедневно… Помню, что я просил их обратить внимание на поведение Керенского в вечернем заседании. Впоследствии они мне сообщили, что Керенский держался как всегда, никакой разницы».

Если бы Владимир Набоков исполнил свой долг, немедленно сообщив мне о визите Львова, у меня бы оставалась возможность предотвратить катастрофу. Вместо этого мои коллеги по кабинету хранили молчание и ограничились тем, что наблюдали в тот вечер за моим поведением.

Львов во время первого визита действительно не передал мне ультиматум, поскольку это от него и не требовалось. Из разговора с И.А. Добрынским в Москве он узнал, что вопрос о военной диктатуре предполагалось обсудить на тайном совещании в Ставке, на которое был приглашен Добрынский. Поскольку Львов считал, что подобное разрешение растущего политического кризиса окажется фатальным для России, он предложил реорганизовать правительство, включив в его состав Корнилова и меня. В своих мемуарах Львов пишет, что Добрынский согласился изложить его план на совещании в Ставке. Вот как Львов описывает последующие события: