– Дело в том, – пояснил мне Добрынский, – что Корнилов сам никогда никаких писем не пишет. Все идет через Завойко, и письмо Завойко равносильно приказанию самого Корнилова.

Я ахнул и понял все значение предупреждения в письме Завойко.

– Предупреждение настолько важное, – сказал я, – что я могу съездить в Петроград и передать эту бумажку в Центральный кадетский комитет.

Аладьин согласился.

Затем я рассказал Аладьину о моем плане и спросил его, как он думает, если я поеду к Керенскому и смогу убедить его перестроить правительство, чтобы успокоить Ставку.

Аладьин согласился, что будет очень хорошо, если я добьюсь от Керенского согласия вступить в переговоры. Быть может, удастся предотвратить что-то такое, что готовится к двадцать седьмому августа.

– Что же готовится? – спросил я.

Аладьин отвечал решительным незнанием.

Когда он ушел, я опять спросил Добрынского, заходить ли мне к Керенскому, чтобы начать с ним переговоры на основах моего плана? На что Добрынский горячо поддержал необходимость видеться мне с Керенским, говоря, что секретное совещание в Ставке уполномочило его меня об этом просить».

Посоветовавшись со своим братом, Владимир Львов решил отправиться ко мне в Петроград. Тем же вечером, 21 августа, он выехал в столицу, чтобы передать послание Завойко в Центральный комитет партии кадетов и попытаться попасть ко мне на прием. На следующий день произошла его встреча с Набоковым, уже описанная здесь, после чего он приходил ко мне и сразу же после этого вернулся в Москву.

Приехав в Москву 23 августа, он сообщил брату, что я согласен на создание Национального кабинета. Оказалось, что его брат уже обсуждал этот вопрос с рядом видных политиков, включая В. Маклакова[137]. «Нелегко для нас быть по одну сторону с Керенским, – сказал Николай Львов, – но мы это сделаем».

После ухода брата Львов отправился в номер к Добрынскому и застал его за разговором с Аладьиным. По словам Владимира Львова, они двое были довольны «согласием Керенского» вести переговоры с другими политическими лидерами и со Ставкой[138].

Именно в этот момент ординарец из Ставки вручил Аладьину письмо с приказом генерала Корнилова Каледину, который побудил Львова немедленно поехать в Ставку с миссией примирения. Добрынский одобрил этот план, и они оба тем же вечером отправились на встречу с генералом Корниловым.

Однако Владимир Львов 24 августа не смог ни встретиться с Верховным главнокомандующим, ни достать обратный билет в Москву! Генерал Корнилов не спешил принять «посла Керенского», отчасти из-за того, что в тот день отсутствовал Завойко, его политический наставник.