– Так вы мне прикажете все это передать Керенскому? – спросил я у Корнилова. Отвечал Завойко:

– Конечно, конечно, важна законная преемственность власти…

Я откланялся Корнилову и вышел из кабинета.

Завойко пригласил меня к себе завтракать; он помещался тут же в доме. Я прошел к нему и застал в его кабинете Добрынского и еще незнакомого мне господина. Завойко познакомил нас: «Профессор Яковлев».

Затем Завойко, сев у письменного стола, достал лист бумаги, на котором было что-то написано, и стал читать вслух. То был манифест Корнилова к армии, в котором Корнилов, называя себя сыном казака, брал на себя верховную власть во имя спасения Родины. Прочтя манифест, Завойко вытащил из письменного стола еще бумагу и стал читать. То была прокламация Корнилова к солдатам. В ней солдатам обещалось по возвращении домой нарезать по 8 десятин на каждого. Оказывается, что это была аграрная программа, выработанная сидевшим передо мной профессором Яковлевым. Завойко сунул мне по экземпляру каждого. Я машинально положил их в карман, не зная, для чего он мне их дал».

Далее Львов рассказывает, как Завойко написал на листе бумаги «Керенский – заместитель председателя Совета министров», а затем – причудливый список будущего кабинета, в состав которого входили он сам, Аладьин и Филоненко[140]. Львов, потрясенный всей этой процедурой, заметил, что, может быть, до формирования кабинета лучше вызвать различных политических лидеров для консультаций в Ставку. Тогда Завойко предложил Львову пригласить в Ставку всех, кого он пожелает, посоветовав сделать приглашения от имени Верховного главнокомандующего. Соответственно была составлена такая телеграмма: «Генерал Корнилов приглашает видных партийных и гражданских руководителей, в том числе Родзянко, немедленно прибыть в Ставку. Предмет обсуждения: формирование кабинета. Немедленный ответ крайне желателен. За разъяснениями о числе приезжающих и времени прибытия обращаться в Ставку к князю Голицыну. Подпись: В. Львов».

После этого Завойко и Добрынский отвезли Львова на вокзал, и Завойко повторил ему содержание ультиматума, который ему поручалось доставить ко мне на следующий вечер (26 августа).

Передав мне ультиматум Корнилова, Львов сказал, что для нашего разговора с Корниловым, возможно, уже слишком поздно, и затем, ничего мне не сообщая, отправился к Милюкову, чтобы предупредить его о якобы намечавшемся большевистском восстании. Но Милюков заверил Львова, что никакого восстания не будет. Львов, смущенный тем, что Милюков подтвердил мои слова, достал манифест и прокламацию Корнилова и показал их Милюкову. «А мне это совсем неинтересно», – ответил Милюков.