Крайняя левая оппозиция находила поддержку в Берлине. Правое крыло получало ее в посольствах и в великосветских кругах Петрограда. Самым поразительным в этой ситуации было то, что левые крикуны называли наше правительство «наемниками британского капитала», а правые демагоги на посольских приемах – рабами Совета и полубольшевиками.

Я вполне понимаю чувства этих дипломатов и иностранных военных атташе. Они не мыслили себе Россию без царя. Армия, которой не могли управлять офицеры без помощи комиссаров из Военного министерства, для них не была армией. Правительство, наполовину состоявшее из социалистов и не демонстрировавшее той же мощи, что и в прежние времена, в их глазах не было правительством. Все это верно. Но значение имел вовсе не склад мышления местных представителей союзников – на них всего лишь оказывало влияние то социальное окружение, в котором они вращались. На дне вещей скрывалось нечто куда более существенное.

Союзные правительства чувствовали, что революция, по сути, лишила Россию членства в Антанте, и, хотя они стремились удержать Россию в войне, им приходилось терпеливо выслушивать дипломатический лепет «неопытных российских министров». Отсюда делался вывод: союзники должны преследовать собственные военные и политические цели, не учитывая интересов России. Вот какими были их доводы.

В наши дни часто утверждают, что русское наступление в июле 1917 г. было авантюрой, на которую страна пошла под нажимом союзников. В реальности возобновление операций на фронте диктовалось интересами России и следовало из самой логики революции. Революция, отчасти явившись последствием протеста против сепаратного мира, могла укрепить свободу и демократию лишь в случае благоприятного исхода войны. Более того, как только мы осознали отношение союзников к нам, стало очевидно, что лишь восстановление боеспособности и демонстрация силы вернут им каплю благоразумия в вопросе о том, какие из наших дипломатических нот можно игнорировать!

Почему французское и английское правительства хватались за любую возможность для саботажа Временного правительства? Я много размышлял над этим вопросом, но многое прояснилось для меня лишь после того, как я поселился за границей в качестве эмигранта. Именно тогда впервые в жизни я вошел в контакт с реальной Европой и ее правительственными кругами. Враждебная реакция союзников на новую внешнюю политику России была совершенно естественной; в конце концов, они по-прежнему мыслили понятиями старой, предвоенной Европы, в то время как мы оставили этот мир за спиной и установили (своим манифестом от 27 марта) новые ценности в международных отношениях.