В сегодняшней Европе формулировки, использовавшиеся Временным правительством, вряд ли кому-то покажутся настолько отталкивающими и неприемлемыми.

Вплоть до падения русской монархии правительства России и западных стран находились в полной гармонии по вопросу о целях войны; в конце концов, все великие державы того времени придерживались империалистической идеологии. В обоих враждебных лагерях эксперты оживленно торговались о том, какую территорию получит какая страна. На межсоюзнической конференции в Петрограде в январе 1917 г. Гастон Думерг, полномочный представитель и будущий президент Франции, и Покровский, российский министр иностранных дел, сменивший Штюрмера, уже вели обсуждение границ Франции и России после победы. Помимо Эльзаса-Лотарингии и Саара, Франция планировала создать самостоятельный протекторат на левом берегу Рейна – на германской территории, – в то время как русское правительство желало заключить соглашение о включении в состав Российской империи на правах автономной провинции всей Польши (то есть польских земель, находившихся под властью Австрии, Германии и России).

После окончания конференции Покровский сообщил Палеологу, что Россия согласна на французские требования относительно демаркации западных границ Германии.

26 февраля русский посол в Париже Извольский передал текст ноты с Кэ-д’Орсе, в которой Франция соглашалась, что Россия сама вольна решать, где должна проходить ее западная граница. Однако эта нота случайно попала в руки Временного правительства, которое в ответ незамедлительно провозгласило независимость Польши и объединение польских территорий, входивших в состав России, Германии и Австрии.

Из этого примера становится ясно, что новая Россия и ее западные союзники уже не придерживались единой идеологии в отношении целей войны.

Однако это недопонимание разъяснилось уже на первых встречах нового министра иностранных дел с представителями союзных держав. В переводе на дипломатический язык наше заявление гласило: «Временное правительство предлагает, чтобы все державы совместно пересмотрели цели войны, и со своей стороны объявляет, что Россия готова отказаться от своей доли притязаний в интересах скорейшего заключения мира, при условии, что прочие союзные державы поступят так же».

В течение всего лета мы пытались убедить британское и французское правительства немедленно провести конференцию с этой целью. Но оба правительства все это время старались уклониться от подобного начинания, и лишь после начала нашего наступления они наконец уступили, но даже эти переговоры, не вызывавшие у них ничего, кроме скуки и раздражения, затянулись на долгие месяцы. И в Лондоне, и в Париже просто отказывались понять, или, точнее, признать, что наша революция не просто ликвидировала монархию, а пошла значительно дальше, превратившись в долгосрочный процесс полной перестройки народного сознания. В наши дни, после бесчисленных революций и контрреволюций, пережитых Европой, политики лучше представляют, что все это значит. Но в то время союзники, видимо, считали, что такое потрясшее весь мир событие, как свержение русской монархии, никак не скажется на внешней политике страны. А если и скажется, так только в результате ошибок слабых и безвольных людей, получивших власть, но явно оказавшихся под каблуком у большевиков.