Светлый фон

– Вы с ума сошли! Благодарите Бога, что сами выскочили. Ведь у меня в подушках два браунинга зашито, – признался полковник.

Поезд тронулся. На этом страшном обратном пути – какой леденящий сердце ужас! – на наших глазах, на перронах, расстреляли восемь офицеров. Обыски происходили непрерывно. Особенной жестокостью отличался комендант станции Чертково, какой-то 17— 20-летний мальчишка-изувер. В нашем вагоне ехал старый генерал с женою – их не только освободили, но и не отняли у старика золото го оружия. В Миллерове ему выдали бумагу, удостоверяющую его право на ношение оружия. Поезд остановился в Черткове, комендант, окруженный рабочими, подошел к генералу.

– Что это вы с оружием? – крикнул комендант.

– Это золотое оружие за японскую войну, у меня есть разрешение от комиссара Миллерова. – И генерал протянул бумажку коменданту.

– Можете ехать, но оружие мы заберем.

– Да как же так! Ведь мне разрешили, – не сдавался генерал.

– Молчать! – рявкнул комендант и схватился за генеральскую шашку.

– Нет, не отдам… Лучше меня заберите! – кричал генерал, вырывая шашку из рук комиссара.

– Расстрелять эту сволочь! – скомандовал комиссар.

– Расстреляйте и меня, – сорвалась с места генеральша и завопила истерически: – Наемники жидовские, убийцы!

– Выводи их, – распорядился комиссар.

Стали выводить. Кто-то спросил:

– А вещи ваши?

– А на что они нам? – ответил генерал. – На том свете не нужны.

Он пошел, прижимая к груди свое оружие. Я не стерпела и обратилась к комиссару:

– Зачем отнимать оружие, если у генерала разрешение от комиссара из Миллерова?

– Миллерово есть Миллерово, а здесь распоряжаюсь я! Вот и все, – ответил комиссар.

Мы видели затем, как вели пятнадцать офицеров, вместе с этим генералом и его женою, куда-то по железнодорожному полотну. Не было сомнений, что их ведут на расстрел. И действительно, не прошло и четверти часа, как послышались ружейные залпы. Все перекрестились. Немного спустя вошли два красноармейца и стали забирать чемоданы генерала.

– Зачем берете? Это же не ваши, – заметила я.

– А чьи же? – ответил рабочий.