Лиски обратились в военный лагерь: военные всех полков, матросы, казаки, китайцы, латыши. Нам прежде всего объявили, что поезд дальше не пойдет; я спросила у красноармейца причину.

– Чаво? Не знаешь, что ли? Каледин наступает, – ответил красноармеец.

Другие «товарищи» говорили, что в Миллерово идут бои с добровольцами. Точно – никто ничего не знал. Здесь на наших глазах, на самой станции, казнили трех офицеров и двух солдат – за то, что они якобы призывали к выступлению против большевиков. Какой-то солдат объяснил нам, что сейчас отойдет поезд в Чертково: кто хочет, может сесть, но ехать не рекомендуется – по линии всюду бои. Надеясь пробраться в Новочеркасск, мы все же влезли в теплушки, которые, к удивлению нашему, оказались пустыми. Потом вошли к нам казаки, молодые и старые, стали спорить. Молодежь доказывала, что не стоит отца родного жалеть, ежели он против советской власти, что дети должны стариков нагайками пороть, пока те не признают большевизма.

Так доехали мы до Черткова, где уселись к нам три вооруженных рабочих. Мы и не подозревали, что это приставлена к нам стража…

На станции Миллерово мы узнали, что в Глубокой сосредоточены главные большевистские силы. Тут-то внезапно и окружила нас толпа вооруженных рабочих.

– Вы арестованы, – сказал один из них. – Знаем вас. Офицеров на Дон возите!

Затем повели нас в какую-то маленькую комнатку при входе на станцию (с левой стороны). Она была наполнена арестованными – военные, статские, женщины, дети.

– Есть оружие? – спросили меня.

– Нет.

– Коль найдем при обыске, плохо будет.

Полковник Кузьминский, его денщик и моя спутница стояли бледные как полотно. Да и я порядком испугалась, в особенности когда увидела в окно, прямо перед домом на снегу, трупы офицеров – яс ужасом рассмотрела их, – явно зарубленных шашками… «Боже мой, зарубят и нас! Как страшно! – думала я. – Уж лучше расстрел». Возле окна стоял столик, заваленный бумагами… Комната смерти! Отсюда живыми не выходят! Что делать? Пощады не могло быть, тем более что при личном обыске у меня и моей спутницы найдут целые кипы удостоверений и бумаг. В изнеможении я села на стол с бумагами: ноги отнялись со страху, хоть наружно я и старалась казаться спокойной.

Вошел высокий казачий офицер. Спросил, нет ли оружия. Это и был комиссар и комендант станции.

– Сейчас начнется личный обыск, – зашептались кругом.

Одна мысль сверлила мне мозг: только бы уж скорей расстреливали, лишь бы не шашками зарубили, как казаки в Миллерове…

– Что вы уселись на бумаги? – спросил меня комиссар.