Обычно мы держались втроем: кавказец-мусульманин, поляк-католик и москвич, православный. Еще больше жались друг к другу, когда остались без дела, под угрозой надвигавшихся событий.

Стась, влекомый мечтаниями, не встречал с нами Новый год в гостеприимной казачьей семье. Повеселились там так, что по дороге домой мы с Петей поссорились, так как он выражал желание пострелять в воздух, а мне хотелось идти спать. После этого долго не разговаривали.

Как я упомянул, еще в начале ноября мы были вызваны к атаману, который, ввиду тревожного положения в его столице, предложил нам вступить в формируемый им офицерский отряд, в целях самообороны. Но как только солдаты поразъехались и наступило кажущееся спокойствие в городе, нас распустили по домам с предложением брать имеющиеся «вакансии» и ехать на фронт. Мало кто решился на это, так как обстановка стала невыносимой и нужно было чего-то ждать. Мы решили не разлучаться и редко выходили вечером, в особенности в одиночку.

И вот однажды пришло письмо из Москвы от той девушки-героя, которая отдала свою жизнь за страдавшую Родину, но не в качестве офицера, а сестрой в свои неполные 16 лет. В своем трагическом письме она описывала уличные бои в Москве, когда вспыхнула Октябрьская коммунистическая революция. Это она у Никитских ворот в белой косынке перевязывала раненых, крестила умирающих и бодрила юношей под градом пуль восставших красных, которыми на «той стороне» командовал ее брат. Когда-то, будучи вольноопределяющимся и попав затем в Школу прапорщиков в Москве, он был узнан лично знавшим всю его семью генералом Оболенским у Бим-Бома и за ношение штатского костюма отправлен с маршевой ротой на фронт. А через полгода вернулся в Москву солдатским депутатом.

Их было трое братьев-погодков из богатой купеческой семьи. Старший, теперь солдатский депутат, крупный, упитанный и жизнерадостный блондин, едва лишь достиг 20-летнего возраста, средний – небольшого роста, плотного сложения, бледный, со стеклянным глазом студент-пораженец и младший – хрупкий, таявший от неизлечимой болезни, по-своему красивый невысокого роста брюнетик, которого портил довольно крупный, неправильно приставленный нос. Все они выросли в богатой семье и среди богатых родственников, один за другим с легкостью оканчивали свое образование в частном реальном училище, имевшем все казенные права. С началом войны каждый нашел себе применение: старший был призван; второй, избежав призыва из-за стеклянного глаза, поступил в Коммерческий институт и поселился в Замоскворечье, устроив революционную конспиративную квартиру в своей грязной и непроветриваемой комнате. Начав с социализма, сделался коммунистом и кончил пораженчеством в войне, за что не раз получал нагоняи от старших родственников, но продолжал свое разрушительное дело на деньги, тайно получаемые от матери: отец не хотел его знать. За ним осталась кличка, удачно ему прилепленная одним приват-доцентом Московского университета: убежденный дурак или подлец; вторая, впрочем, в то время ему еще не подходила. На Рождество 1916 года этот пораженец пережил небольшой испуг, когда один из друзей семьи, один из редких в то время русских патриотов, прочел ему в присутствии родственников такую лекцию о его пораженчестве, что тот надолго скрылся из виду, боясь показываться в обществе. Сестра Таня и пишущий эти строки оказались свидетелями унизительной для всей семьи этого революционера сцены.