Неравная борьба немыслима без героев-рыцарей. Это не значит, что все были таковыми, но что все остальные им подражали – да. Да и другого выхода не было; некоторые из них пришли обстрелянными с войны, опытными в стойкой борьбе, а поэтому они легко вели за собой остальных – и юношей и детей. Одним из первых павших в бою рыцарей был Галаев. Я помню этого высокого офицера с монгольским лицом, подчиняющего и прямого. Он начал, воочию научив молодежь рыцарству, и первый пал. А рядом с ним пала и маленькая Таня Бархаш.

Вот так началось на Кубани. Сначала отряд полковника Галаева занимал большое кирпичное здание железнодорожной школы, находившейся на небольшой площади против вокзала. В это тихое и не предвещавшее ничего серьезного утро все чины отряда были налицо. Таня и Оля около своих пулеметов, мы – около единственной пушки-девятисотки. Несмотря на январь месяц, стояла непривычная для северян, но приятная и для них теплая погода. На самое Рождество и на Новый год выходить можно было без шинели. А между тем…

На вокзальной площади было людно, но спокойно, если не считать значительного числа военных, увеличившегося с прибытием длинного эшелона, появление которого возвещалось продолжительным гудком. В этом самом гудке и в вывалившейся из поезда серой толпе чувствовалось что-то неповседневное. Настороженность, сообщаемая событиями и эксцессами по отношению к офицерству, вызывала какое-то смутное предчувствие. Все невольно жались друг к другу, то подходя к пушке, то возвращаясь в полупустое здание, которое было для нас слишком просторно: сотня офицеров была едва заметна даже в столовой.

Между тем расплывшаяся масса пассажиров поезда шныряла по площади, люди удалялись в город, возвращались снова и образовывали группы, среди которых скоро появились крикуны-агитаторы, угрожающе махавшие кулаками в нашу сторону. Слушатели одной из них, обращенные к нам спинами, при этом оборачивались, усугубляя угрозы криками. Все чаще стали подниматься кулаки, все чаще раздавались взрывы негодования толпы, но слов разобрать было невозможно. По движению толпы и по поворачивавшимся к нам неумытым физиономиям можно было заключить, что речь шла о нас – кадетах, занявших школу.

Усиливающиеся выкрики заставили часового, юнкера Николаевского кавалерийского училища, насторожиться, как раз в этот момент от толпы отделилась фигура в защитной шинели и в нахлобученной солдатской папахе, не совсем уверенно шагавшая в направлении к нам. Трудно было определить, был ли он пьян или ему мешал огромный мешок, валившийся со спины в сторону. На ходу он то судорожно хватал его свободной рукой, как бы боясь расстаться с содержимым, то вдруг останавливался, стараясь вытащить что-то из кармана. Искал ли он оружие или просто хотел спрятать свободную руку в карман – сказать было трудно… Все стихло в ожидании какого-то зрелища, когда, наконец, в его руке появился револьвер. Толпа двинулась за ним с явной целью ворваться во двор, где было несколько офицеров, и в самое здание, как видно, чтобы учинить расправу. Ускорив шаг, почти бегом, приближалась полусогнутая фигура в солдатской шинели, готовая выстрелить в часового. Послышался окрик, и раздался выстрел. Угрожающе поднятая рука опустилась, и револьвер упал на землю, мешок качнулся, скрыв человека и выпустив наружу явно награбленное добро; фигура больше не шевельнулась, оставшись лежать на мостовой. Снова юнкер прицелился, чтобы поразить следующего из зарвавшихся, но затем опустил винтовку: испуганная толпа отхлынула и вмиг очистила площадь. Вскоре засвистел паровоз, и эшелон, тяжело трогаясь, гудел, оставляя на площади опоздавшего мертвого пассажира. Так на Кубани пала первая жертва и пролилась первая кровь во имя порядка и за честь Родины.