Не прошло и десятка минут, как послышался протяжный, завывающий гудок, его подхватил другой, за ним третий, и вскоре поднялся такой адский гул, какого я не слыхал даже потом во время воздушных тревог. Гудели паровозы в депо, сирены фабрик дополняли эту жуткую гармонию, продолжавшуюся, казалось, вечность. Наконец, один за другим, видимо израсходовав пар, прекращались гудки: началась забастовка. Рабочие двинулись в город, осторожно обходя наши казармы.

Рабочая масса ощетинилась, тайно запросив помощи у Новороссийска. Ожидаемая ими, но неожиданная для нас, она пришла с толпой солдат, взбунтовавшихся против своих офицеров. Начиналось многолетнее безумное пролитие крови, голод, болезни и мучения, неизменно заканчивавшиеся всеисцеляющей смертью, потекли потоки братской крови, подобных которым не знала история человечества. В особенности увлажнили землю миллионы людей, павших в большевистских застенках. Добровольческая же армия, борясь за честь русского офицера и солдата, несла справедливость.

Отряды Галаева, Покровского, Лесевицкого, Киевское военное училище и Школа прапорщиков, при поддержке казачества, достойно встретили тройное наступление большевистских банд, направленных вдоль главных железнодорожных линий: из Новороссийска, из Тихорецкой и из Кавказской, не считая Черноморскую ветку железной дороги, где пока обнаружились лишь демонстрации.

У Галаева едва ли была сотня бойцов, но среди них были прапорщики Таня и Оля. Галаев, осанкой похожий на Врангеля, такой же высокий, но более плотный, сразу завоевал общее доверие. Глядя на него, галаевец знал, что именно сюда он хотел попасть. Уверенность в непоколебимости нашей силы была такова, что даже незначительное количество бойцов не внушало никаких сомнений. Каждый знал, что не дрогнет, а если нужно, то дорого продаст свою молодую жизнь.

И вот рано утром какого-то января нового 1918 года мы выступили из казарм. Помню, оглянулись назад – там никого не оставалось. Некому было охранять недавно отстоянную от первой атаки цитадель – мы были нужны в другом месте. С этого момента у нас не было больше постоянной стоянки, началось Кубанское движение, казарма перестала быть необходимой в нашей бродячей жизни. Перешли Кубань и остановились на узкой дамбе, не доходя разъезда Энем, занятого красными. Чем ближе подходили мы с пушкой, тем явственнее становилось, что бой, первый бой, начался. По сторонам дамбы в темной болотной топи бухали разрывы вражеских гранат, а над головой то и дело вспыхивали «журавли» высоких шрапнелей, стреляли красные неумело. Изредка вздрагивала и подскакивала наша девятисотка, экономно расходуя снаряды. Стасик был наводчиком, ему помогали остальные. Прошел вперед мимо нас паровоз, а вскоре впереди раздалось дружное «Ура!», замелькали фигуры, затрещали еще живее выстрелы, покрываемые редкими пулеметными очередями. Наконец, все слилось в общий гул, прерываемый лишь редкими выстрелами нашей пушки. Красные дрогнули и побежали, бросая все. Вражеская артиллерия спешно снималась, перестав стрелять. Наши бойцы пошли, не сгибаясь, пошли все, кроме двух: вставшие первыми полковник Галаев и прапорщик Таня Бархаш остались навсегда лежать на гостеприимной кубанской земле. Осиротела теперь Оля, осиротели мы все, смерть начала, а затем продолжила свое дело: пали Чернецов, Нежинцев, Корнилов, Марков, не закончив еще очередь для тех, кто потом ушел за границу.