Увы, ехидный московский журналист был не одинок в своей оценке увиденного и услышанного. Конечно, дурного сюрреализма той встрече придала невзыскательная публика, для которой и писатель Мамлеев, и экстрасенс Кашпировский одним миром мазаны. Однако и более осведомленные гости ЦДЛ тогда остались скорее в недоумении, увидев «живого» Юрия Витальевича.
«Как-то Сорокин сообщил всем в тусовке, что в Москву заехал Мамлеев и у него будет творческий вечер в ЦДЛ, всем нужно на него посмотреть – неизвестно, надолго ли тот в наши края», – вспоминает писательница А. Нуне (Нуне Барсегян).
Я в тот день была страшно занята, пришла с большим опозданием, вечер уже закончился. Застала Сорокина, с кем-то разговаривающего. Он мне сказал: «Мамлеев еще не ушел. Тебе непременно надо на него взглянуть, может, он скоро уедет и никогда больше не появится в России. Тем более что отец у него был психиатр и все свои книги он написал под впечатлением от чтения специальной литературы. Он должен быть сейчас в холле. Иди туда скорее, а я вас подойду представлю». Я прошла в холл – там совершенно пусто. Возвращаюсь к Сорокину: «Он уже ушел, я тоже пойду тогда, у меня дела». «Нет-нет, он не мог уйти без меня – мы собирались вместе пойти. Он должен быть в холле. Дождись, я скоро приду». Иду опять в совершенно пустой холл и в полном одиночестве стою там минут пятнадцать. Наконец появляется Сорокин, начинает озираться по сторонам и вдруг уверенно идет к одному из пустых углов с восклицанием: «Вот вы где!» Я подхожу ближе и вижу, что Сорокин уже не один, а с небольшим мужичком, которому сообщает: «Хочу представить вам психолога бла-бла-бла». Я немею – во-первых, так и не удосужилась к тому времени прочитать Мамлеева и не знаю, что сказать, во-вторых, внезапная материализация Мамлеева сбила меня с толку, в-третьих, он выглядел совсем не так, как, по моим представлениям, должен был выглядеть «известный русский писатель только что из Америки»: весь всклокоченный, в мятом бесформенном костюме – как будто он несколько ночей прямо в нем ночевал на вокзале, с огромным портфелем, из которого – видимо, поверх рукописей положенный – торчал хвост воблы, завернутой в газету. Довершал бомжовый вид огромный фингал вокруг глаза. Поэтому я не помню, что промямлила. Мамлеева, судя по всему, вид юного психолога женского полу привел в не меньшее смятение – он тоже что-то пробормотал, упорно глядя на свои давно не чищенные ботинки[354].