Эту мысль Юрий Витальевич повторяет на разные лады сорок страниц, обращаясь за ее подтверждением к текстам русских классиков – даже не хрестоматийным, а прямо-таки навязшим в зубах: «Умом Россию не понять…»; «Если крикнет рать святая…»; «Но я люблю – за что, не знаю сам…»

За статьей Мамлеева следует подборка стихотворений русских поэтов, посвященных России, – точно так же когда-то стихами о России перебивались материалы в номере журнала «Оккультизм и йога» с мамлеевским очерком об эзотерических практиках в Советском Союзе. Несложный анализ этой подборки сообщает, что самым отечестволюбивым русским поэтом по версии Мамлеева был Сергей Есенин, тексты которого встречаются в ней двенадцать раз; далее следует Александр Блок с девятью стихотворениями, неожиданный Максимилиан Волошин с пятью текстами, и по одному разу выступают Пушкин, Хомяков, Тютчев, Лермонтов, Бальмонт и Цветаева.

Упорное нежелание выходить за пределы школьного учебника станет частью фирменного стиля Юрия Витальевича как философа-метафизика. Вопиющие недостатки его системы мышления признавали даже самые верные последователи и ученики. Однако они оговаривались: «Критика [философской доктрины Мамлеева] <…> ни к чему не ведет, поскольку главное – не интеллектуальная корректность понятий и рассуждений, а стоящая за ними инспирация»[363].

Здесь я хочу забежать немного вперед и обратить внимание читателей на небольшую, но чрезвычайно характерную статью Мамлеева «Розанов сегодня», опубликованную в 1995 году и посвященную выходу двухтомного собрания сочинений Василия Розанова. В ней Мамлеев пересказывает некоторые идеи философа и вступает с ним в крайне наивную полемику: хотя Юрия Витальевича восхищает решительный розановский национализм, противостоящий либеральной смердяковщине, он, например, не может принять антихристианских настроений автора «Апокалипсиса нашего времени». Приведу такой пример обезоруживающей аргументации Мамлеева:

Не раз уже писалось, например, о пристрастии Розанова к «теплому язычеству» и о его критике христианства, которая фактически, я думаю, сводилась к тому, что христианство слишком высоко для человечества и предъявляет таким образом невыполнимые требования к человеку. Отсюда вывод Розанова о том, что христианство ничего не может изменить в мире, что оно не смогло предотвратить, в частности, мировые катаклизмы двадцатого века. На это, однако, напрашиваются возражения: во-первых, без христианства и без религиозной морали могло быть еще хуже; во-вторых, христианство, как и любая трансцендентная религия, исходит из наличия в человеке реального Божественного начала и на этом строит свои требования, и не вина христианства, что это Божественное начало стало все более и более затемняться в человеке[364].