Итак, я наступил на ногу художнику Гинтовту и, даже не извинившись, прошел к последнему ряду, где сидел и внимательно вслушивался в юбилейные речи всей своей черепашьей головой Игорь Ильич Дудинский. На сцене в это время находился музыкант Александр Ф. Скляр, он улыбался притворно-добродушной улыбкой хищного тупого кота и говорил собравшимся:

– …как я и обещал – та самая единственная песня, которую я выбрал из корпуса стихов, переданного мне Юрием Витальевичем Мамлеевым. «Я иду по замерзшей дороге» она называется. То послание, которое в нем заключено ко всем вам, уважаемые друзья, прозвучит в самом конце песни, и оно будет понятно.

Проведя белыми вурдалачьими пальцами по струнам гитары, Скляр запел песню на стихи относительно молодого Мамлеева. Он пел, и пух белых волос на его голове неслышно подхватывал простенький русско-романтический мотив:

– Вот это, собственно, и есть послание для всех мужчин. Они могут подобрать любую близкую им девушку, которая должна вылечить их душу. И эту песню Юрий Виталич завещал всем нам.

Около двухсот рук заплескались в единогласных аплодисментах. «Пойте, и будет вам счастье», – перекрикивая их, посоветовал Александр Ф. Скляр.

– Замечательно, – прокомментировал Сибирцев, – и стихи прочитал, и спел. Скляр – товарищ легендарный. А сейчас хочу другого легендарного товарища вытащить на свет. Это мой старинный друг, который знает прозу, стихи, философию – настоящий знаток мамлеевского бытия, небытия и так далее.

Президент Клуба метафизического реализма выдержал короткую, но тяжелую в своей многозначительности паузу, после которой объявил:

– Доктор философии, писатель, профессор, поэт Петр Калитин.

Что-то бурча, со своего места поднялся и прошел к микрофону философ Калитин – весь какой-то даже не круглый, а кругленький, бледный и белый. В кругловатых руках он держал сборник «Утопи мою голову». При виде философа лицо Шаргунова исказилось ехидной гримасой. Полагаю, моя реакция была аналогичной, поэтому свое лицо я поскорее прикрыл руками, будто в спонтанной молитве.

– Я бы хотел напомнить, – начал Калитин, немного мучаясь одышкой, – что сегодня исполняется ровно двести лет и один месяц со дня рождения Федора Михайловича Достоевского.

Он выдержал паузу – на этот раз, в отличие от паузы Сибирцева, долгую и утомительную. На паузу эту публика ответила тишиной и молчанием.

– Два этих имени уже многими сопряжены. Я не буду углубляться в содержательную сторону. Я недавно в Питере увидел в музее Достоевского вот такую фишку. Вот, посмотрите. – Философ что-то достал из сборника Мамлеева. По всей видимости, это была какая-то открытка. О содержании ее пришлось догадываться по дальнейшим возмущениям Калитина: – Не дай бог, чтоб когда-нибудь Юрий Виталич перед нашими потомками предстал в джинсах или кривоногих шортах. Я думаю, этого не случится. Потому что в двадцатых годах, когда Федор Августович Степун, осмысливая катастрофу семнадцатого года, писал, что ее спровоцировал Достоевский, который в своем пятикнижии показал то, что Степун назвал обжитой бездной. Так вот. Мне хотелось бы подчеркнуть вслед за Андреем Белым, что Достоевский не обжил бездну. У него все заканчивалось либо самоубийством, либо маразмом. В изъятой цензурой главе «Бесов», где Ставрогин посещает… забыл, как зовут старца.