Сибирцев очень недовольно воспрял на стуле, подвигал плечами, но заметил, что на этот раз многие согласны с говорящим, даже более согласны, чем с холодной тьмой его непроницаемых очков. Распорядители торжества улыбались и кивали, прикрыв тонкие или отсутствующие рты на своих лицах. Это приободрило Напреенко, он принялся говорить непрерывнее:

– Несмотря на всю свою антисоветчину, Мамлеев был абсолютно советский персонаж в нафталиновом пиджаке с чемоданчиком. С одной стороны, у этого облика есть элемент чикатилистости, советского демонизма; с другой стороны, Мамлеев – это человеческая моль, в которой мало что есть, а от постоянного повторения им слова «метафизический» не возникает никакой метафизики. Безусловно, у него есть мощные и довольно жуткие тексты, классные на уровне языка – специфически прихрамывающего, неумелого. Я был однажды у Юрия Витальевича в гостях и помню, как неудобно было сидеть на низком диванчике за столом, к которому еще нужно было пробраться. И это ощущение пробирания было суперсоветское, во всем этом была какая-то чинность, удивительно надутая важность момента, которую совместными усилиями задавали все присутствующие. Из этого общения я ничего не вынес, Мамлеев не произнес ничего хоть сколько-нибудь содержательного. Произносились какие-то речи о метафизическом и вечном, но они не вызвали ничего, кроме ощущения поедания пыли и забитости носоглотки, которая остается после этого. Когда он говорил, это было какое-то пересыпание праха из ладошки в ладошку…

К моему удивлению, в зале все притихли, выслушивая, как святого для них человека обвиняют в самой советской грязи. Всем телом, руками, ногами и животом я почувствовал тепло, производимое особым наслаждением, которое они испытывали от риторики запредельного мазохизма, отличного от обыденного тем, что он проникал в самые разные слои бытия – оскверняя кумира в том районе пространства и времени, когда они сами были совсем иными, нежели сейчас. Кто-то даже объявил, что готов испытать оргазм, не дождавшись обещанного выступления артиста Елизарова. Изнаночный садист, похоже, заметил это и тоже пришел в некоторое возбуждение.

– Может показаться, что я пытаюсь ретроспективно очернить, но не только у меня были схожие чувства. Двадцать четвертого февраля две тысячи седьмого года мы с «Оцепеневшими» участвовали в вечере Мамлеева: мы играли дроун-метал, а Юрий Витальевич читал лекцию. Я спрашивал у слушателей об их впечатлениях. Оказалось, что вообще никто не ссал кипятком от услышанного – а Мамлеев часа полтора старался, если не больше. Он тогда отчасти играл роль почетного гостя, но никто от его присутствия не был в восторге. Его сакрализировали, как будто не особо вчитываясь, ну а если вчитываясь, то разве что в «Шатунов». Юрий Витальевич стал мумией, которую переносили с места на место, чтобы он рассказывал одно и то же, а потом бы его несли дальше. В сравнении с Дуговым или Головиным он был невыносимо скучным. Но меня все же прикалывал контраст между тем, что он говорил, и тем, как он выглядел. Повторюсь, мне нравилось представлять, что передо мной сидит маньяк Чикатило и изрекает совершенно беззубую кашу. Самого Мамлеева не осталось, зато осталось слово «мамлеевщина», которое четко маркирует некоторые вещи в российской действительности. Наблюдая некоторых субъектов, ты невольно говоришь: «Да, вот это мамлеевский персонаж, вот это вторжение иного». Вот это универсальное вторжение иного у нас постоянно сталкивается с колоритом сюсюканья и советскости…