Шаргунов пальцем постучал по стеклу командирских часов, намекая, что время выступления если не вышло, то уже близко к своему завершению. От этого обыденного жеста меня охватил неолитический ужас перед тем, что бытие раздроблено на последовательно сменяющиеся отрезки времени разной длины. Хоть мистики, среди которых был Мамлеев, утешают всех, заявляя обратное, достаточно посидеть немного в очереди на болезненную медицинскую процедуру, чтобы ощутить зыбкое приближение конца всего, итога всего. Я бы назвал это кошмаром пограничного контроля.

– И совсем забыл рассказать о том, чем для меня являются «Шатуны», – заявил Напреенко, вопреки требованиям старшего церемониймейстера Шаргунова. – У некоторых моих близких от этой книги возникало ощущение безграничной свободы. Но если там и есть какая-то свобода, то это свобода насилия, убийств и других извращенных нечеловеческих поступков. Мамлеев заметил особую разновидность насилия – безучастную и безэмоциональную. Это насилие является единственным медиатором между субъектом и миром, интерфейсом, через который он пытается жить. Звучит это очень современно: подобное насилие в России со времен «Шатунов» никуда не делось, а лишь обострилось – это насилие, вызванное максимальной отчужденностью, отдаленностью от близкого, дистанцированностью от реальности… – Голос его задрожал. – Простите… я не хотел срать на Мамлеева.

– Может, вам охрану предоставить? – спросил Сергей Шаргунов.

– А? – не понял Напреенко.

– Ладно, – расстроился Шаргунов тем, что его шутку не поняли, – спасибо за интересное, хоть и неоднозначное, выступление.

Постояльцы и гости Дома Ростовых запищали и зашипели на крысино-кошачий манер. Одна из женщин завопила о том, что больше не намерена существовать в этом мире, после чего задрала красную кофту и принялась ожесточенно царапать ногтями рыхлый серый живот, пытаясь добраться до внутренностей. Сосед ее, по виду – чей-то чужой супруг, поинтересовался, не нужна ли даме помощь, и даже извлек из чемодана кухонный нож, однако получил тактичный отказ.

Человек-изнанка заторопился к выходу, но опять как-то наоборот, будто покидал православный храм и не мог повернуться спиной к русскому иконостасу. В церквях же он вел себя полностью иначе, никогда не заглядывая в святые лики. Выйти ему не удалось, на его пути возник тощий алкоголик, одетый в кое-какие вязаные тряпки.

– Молодой человек, – вцепился он в жертву. – А вы не думаете, что там, – он поднял палец к потолку, – вам за это ой как воздастся?

– За что «за это»? – с вызовом возразил Иван Напреенко.